— Горан, — говорю я. — Людей не хватает.
Он поднимает глаза.
— У нас камней около полусотни на одну деревню. Охотников двое, Грач и Лом, а Грач хромает. В Тёсове Бажен с Мокеем. На Глухой Воде камней столько же, а ходить к ним некому, сам видел. В Рудне вообще никого. Камни я с Жданом чищу, ближние по паре в день можно, а дальние только по одному будет получатся.
— Это я и сам понимаю, — говорит Горан. — Ты к чему?
— К пещере. Она может дать умение. Не всем, но кому-то. Ждана вот мы смогли научить со мной работать то. Радим к лесу чутьё имеет, ты сам видел. Если водить туда молодых, будет кому ходить к дальним камням. Будут свои охотники, свои мастера.
Горан долго молчит. Ветка у него в пальцах переламывается пополам, он бросает обе половинки в огонь и смотрит, как они занимаются.
— Пещера, Ярка, иногда даёт, — говорит он. — А иногда человека забирает. Ты ж сам видал. Девятерых-то, рудненских, ты где видал?
— Нигде.
— Вот то-то.
Он отряхивает ладони о колени и ещё какое-то время смотрит в огонь.
— Я помню, как водили, — говорит он потом. — Парнем ещё был, староста у нас тогда Демьян был. Пятерых в одну весну повели. Вышли трое, Ефим, Тимко да Рус. Ничего им пещера не дала, так и ходят с тех пор за камнями, сам знаешь. А Сеньку с Ивашкой искали до ночи. Мать Ивашкина у входа сидела, пока её мужики не увели. — Он подбирает с земли ветку и долго её не бросает. — А потом я уже сам старостой был. Зима голодная выдалась, охотника ни одного, мясо только то, что в силки попадётся. Я троих послал. Приказом. Митькина мать у меня в ногах валялась, просила: не трогай, один он у меня. А я послал. Вышел один Лом. Охотником вышел, с того и живы были. А Митька с Гришкой там остались. — Ветка ломается у него в пальцах, он бросает обе половинки в огонь. — Мать Митькина через год померла. Вот с той зимы я и решил: никого неволить не стану. Кто сам согласен, тот пусть идёт.
— И при родителях. Чтоб мать сама видела и сама сказала. Дарина, коли захочет, при мне.
— Хорошо, — говорю я. — При родителях.
Горан кивает, но смотрит на меня так, будто ждал, что я скажу что-то ещё. Я не знаю, что ещё говорить. Условие понятное: на заводе тоже нельзя было допустить человека к линии без подписи мастера. Он ещё раз кивает, ложится на бок, спиной к огню, и натягивает кожух на ухо.
Радим не спит. Я вижу это по тому, как он лежит: слишком ровно, не шевелясь, и дышит не так, как спят.
Утром, когда мы уже сидим в телеге и Радим разбирает вожжи, он говорит, не оборачиваясь:
— Я в пещеру пойду. Сам.
— Отца спросишь, — говорит Горан.