Потом — крик Корша, другой совсем, короткий, оборванный. Поднимаю голову через силу. Корш уже лежит, а Дёмы рядом с ним нет.
— Корш! — выкрикиваю раньше, чем успеваю подумать.
Ноги целы. Отталкиваюсь коленями по мху, здоровой рукой, ползу к нему. Рану держать теперь нечем, и по рукаву снова течёт кровь, горячая, до самого запястья.
Где-то сбоку, пока ползу, доносится голос Дёмы — отрывками, будто сквозь воду:
— Уходим!.. Гнус… баб хватай…
Добираюсь наконец. Корш лежит на боку, обеими руками держится за живот, а между пальцами торчит стрела. Рубаха под ладонями уже вся мокрая, тёмная. Он поворачивает ко мне голову, и губы у него серые.
— Достал меня, — говорит он хрипло, с остановками. — Нутро взрезал… С таким не живут. Зато уйду хоть честным. Видел я… Кира к вашим побежала. Не предал я её.
— Видел, — отвечаю. — Бежала. Значит, успели. Не зря ты всю ночь торопил: заночуй мы — ушли бы они в гряду.
Я смотрю на его руки, прижатые к животу, на стрелу между пальцами. Он стоял с нами против своих, и свои его и подстрелили. Верёвку на ночь ему больше никто вязать не станет. Кладу здоровую ладонь поверх его кулака, липкого от крови.
Про себя я тоже не знаю. Кровь из руки идёт и идёт, и пальцы уже холодные.
— Бог решит, жить нам или нет, — говорю. — Главное, что не зря всё было.
Слова приходят сами, и я не беру их обратно. Сейчас мне правда хочется, чтобы там, наверху, кто-то решил, что мне жить. Опять — и жить здесь, с этим небом, с этой кашей, пропахшей гарью, и с этими людьми.
Он чуть кивает и закрывает глаза. Дышит часто, мелко, верхом груди.
Я переваливаюсь на спину рядом с ним и прижимаю ладонь к своей ране. Сидеть больше не выходит.
Надо мной сосны.Стволы уходят вверх, прямые, рыжие от солнца, и там, высоко, кроны покачиваются, хотя внизу я ветра не чувствую. Между ними небо, синее до рези в глазах. Такого неба на Земле я не видел ни разу: глубокое, густое, без белёсой дымки над горизонтом. Сколько ни поднимаю голову, каждый раз удивляюсь заново. Сейчас смотрю и не могу насмотреться.
Лес не смолкает ни на миг. Где-то в кроне свистит птица, одну и ту же короткую трель, раз за разом. Пахнет мхом, нагретой хвоей и моей же кровью, железом. Всё вокруг яркое, будто кто-то выкрутил резкость до предела: каждую иголку на ближней ветке видно отдельно.
Я так хочу жить! Хочу жить. Мысль простая, без всяких формулировок, и от неё перехватывает горло. За всё время здесь я ни разу не чувствовал этого так ясно. Хочется видеть это небо и солнце, слышать, как шумит лес, и чтобы было завтра.
Киру отбили. Это я знаю точно, видел своими глазами, и внутри от этого теплеет, не зря все было. И мне спокойнее, спокойнее чем должно быть у человека, который лежит с дырой в руке посреди боя.