И рассказываю. Не все. Но суть — была любовь, была глупость, было предательство. Теперь ничего нет. Пустота.
Мама обнимает, гладит по голове, как в детстве, когда я разбивала коленки.
— Пройдет, доченька. Все проходит. Боль уйдет, останется опыт.
— А если не пройдет? — голос срывается.
— Пройдет. Просто нужно время. И нужно себя простить. Это самое сложное — простить себя.
Месяц заканчивается. Загорела на огороде, хоть и уже потихоньку холодало, наступал октябрь. Но хоть кожа бронзовая, веснушки проступили. Поправилась на маминых булочках — щеки округлились. Снаружи — почти прежняя Соня. Внутри — все еще болит. Тупо, ноюще. Но уже не так остро. Уже можно дышать без боли в груди.
По вечерам сижу на крыльце, смотрю на звезды. В городе их не видно — засветка, смог, суета. Здесь — россыпь по черному бархату, Млечный путь тянется через все небо…
Телефон вибрирует. Экран слепит. Сообщение от Натки:
"Когда вернешься? Учеба началась…"
Надо возвращаться. Нельзя вечно прятаться в детстве, в родительском доме, в прошлом. Но еще пару дней можно? Еще немного побыть маленькой девочкой, которую мама лечит булочками с корицей?
Открываю фотографию Никиты в последний раз. Обвожу пальцем контур лица на экране. Красивый. Недоступный. Чужой. Длинное касание — удалить.
"Удалить файл?"
Палец замирает над экраном. Дрожит. Еще не готова. Может, завтра. Может, послезавтра.
Закрываю телефон. Иду в дом. Тепло, пахнет ужином. Мама греет котлеты, масло шипит на сковороде. Папа смотрит новости, диктор монотонно читает про курс доллара. Бобик виляет хвостом, ждет, что ему перепадет кусочек.
Я дома. Разбитая, потерянная, но дома. И это уже что-то. Это начало пути обратно к себе.
Никита
Первая неделя после Милана — чистая ненависть. Она жжет изнутри, разъедает как кислота, пульсирует в висках с каждым ударом сердца. Сижу в кабинете, смотрю на папку с отчетом по стажировке, который Соня прислала перед уходом. Идеальный отчет. Безупречные формулировки, точные цифры, грамотные выводы. Как и все, что она делала. Идеально и хорошо.
Но так фальшиво.
Кожаное кресло скрипит, когда откидываюсь назад. В панорамных окнах — серая муть. Дождь бьет по стеклу, размазывает огни города в акварельные пятна.
Лина заходит без стука — каблуки цокают по паркету самоуверенно. Думает, теперь ей можно все.
— Никита, милый, может, поужинаем? Я забронировала столик в "Пушкине".
Поворачиваю голову медленно. Смотрю на нее — красное платье обтягивает как вторая кожа, декольте вызывающее, улыбка победительницы играет на накрашенных губах. От ее духов — тяжелых, сладких — начинает болеть голова. Тошнит.