— А у тебя есть кто-то? — спрашивает.
— Нет.
Это не ложь. Больше нет. Никогда не будет.
Да и не было…
Утром выхожу — пересадка. Ноги ватные, спина болит от неудобной полки. Три часа до электрички. Вокзал маленький, провинциальный, пахнет пирожками и дешевым кофе. Покупаю кофе в автомате — жидкая бурда, но горячая, обжигает язык. Сажусь на лавочку, жду. Время тянется как смола.
Рядом садится мужчина с аккордеоном. Инструмент старый, потертый. Начинает играть — что-то народное, грустное, щемящее. Мелодия течет, обволакивает. Бросаю ему сотню в футляр.
— За любовь? — спрашивает, подмигивая. У него не хватает переднего зуба.
— За отсутствие оной.
Он кивает понимающе, начинает новую мелодию — еще грустнее.
Электричка старая, сиденья продавлены. Народу мало — пара бабушек с клетчатыми сумками, мужик с удочками, студенты с рюкзаками. Еду стоя в тамбуре, смотрю, как мелькают поля подсолнухов. Желтое море под серым небом. Красиво и грустно одновременно.
Пгт встречает тишиной. Оглушающей после городской суеты. Кажется, что попала в другое измерение, где время течет медленнее. Автобус до центра — раздолбанный ПАЗик, трясет на каждой кочке, подбрасывает на ухабах. Водитель — дядя Коля, помнит меня с детства, когда я ездила в школу.
— Соня? Ты ли это? Волосы короче стали! — глаза у него добрые, с морщинками.
— Я, дядь Коль.
— Как столица? Небось замуж там выходишь?
— Учусь пока.
Слова застревают в горле.
Знакомая улица, те же дома, те же заборы. До дома пятнадцать минут пешком. Тащу чемодан по разбитому асфальту. Колесико окончательно сломалось, волоку на себе. Ручка врезается в ладонь. Прохожие здороваются — в поселке все друг друга знают. Улыбаюсь машинально.
Наш дом — одноэтажный, с голубыми ставнями, облупившимися по краям. Палисадник с флоксами и астрами — мамина гордость. Калитка скрипит знакомо — папа все собирается смазать петли.
Бобик, наша дворняга, первым чует меня. Несется, повизгивая от радости, прыгает, пытается лизнуть в лицо. Шерсть у него теплая, пахнет псиной и домом.
— Бобик, что ты... Соня?! — мама выходит на крыльцо, вытирает руки о фартук. В руках — скалка, она что-то готовила. Мука в волосах, на щеке белый отпечаток. — Доченька!
Бросается обнимать. Пахнет от нее ванилью и тестом — печет мои любимые булочки с корицей. Не сговариваясь же.
Материнское сердце знает.
— Мам, я дома.
Слова срываются, голос дрожит. Глаза щиплет.
— Что случилось? Ты же говорила, после сессии на море поедешь? И волосы какие короткие... Господи, что с тобой?
В ее глазах тревога, страх. Материнское сердце чует беду.