Это не олень! Это снеговик! Ему больно! – Он думает, что это добыча, – констатировал Саша, даже не оборачиваясь. – Сам ты добыча, – буркнула я, пытаясь отцепить песца от шара. Снежок довольно лизнул меня в руку и снова плюхнулся в сугроб. Саша поглядывал на меня через плечо. В его взгляде не было ни насмешки, ни злости, ни привычной мужской снисходительности. Только удовольствие. Тихая, глубокая радость от того, что я здесь. Я отвела глаза первой. Не выдержала. Саша тем временем водрузил второй шар на первый, прижал ладонями, поправил, чтобы не съезжал. Отошёл на шаг, прищурился. – Ровно? Я придирчиво оглядела конструкцию. – Кривовато, – честно сказала я. – Но в этом есть свой шарм. Это же всего лишь снеговик. – Ты перфекционист, – хмыкнул он. – Кто бы говорил, – фыркнула я. – Это ты у нас всё по линеечке вымеряешь. Даже снеговик у тебя должен быть по ГОСТу. – Просто я люблю, когда качественно, – пожал он плечами, но в глазах плясали чёртики. Илья уже пристроил морковку ровно по центру, как и положено. Потом угольки-глаза, потом веточки-руки. – Теперь шапку! – заорал он на весь двор. Он стянул с себя свою шапку, покрутил, примерил – мала. Тогда подбежал к Саше, стащил с него ту самую старую, серую, с вытянутыми ушами, в которой тот ходил по двору каждую зиму. – Эй! – Саша даже не успел среагировать. – Верни! – Не-а! – Илья натянул шапку на снеговика, аж до самых угольков. – Всё! Теперь он как папа! Саша стоял с непокрытой головой, смотрел на это убожество – кривого, кособокого снеговика в своей шапке, потом фыркнул: – Пусть только не молчит, как папа, ладно? А то с ним скучно будет. Он сказал это легко, как шутку. Между прочим. Просто кинул в воздух, будто ничего особенного. А меня будто током ударило. Я замерла с веткой в руке, которую собиралась воткнуть снеговику в бок. Он сам это сказал. Сам. Не мне. Не в разговоре. Не в момент ссоры или выяснения. Просто в шутку. В этих словах уместил всё, что я кричала ему два года. Я посмотрела на него внимательнее. Он уже отвернулся, поправлял снег вокруг основания, делал вид, что ничего особенного не случилось. Спина прямая. Движения спокойные. И вдруг внутри меня поднялось не то, что я ожидала. Не злость. Не желание сказать «я же тебе говорила». Жалость. Острая, до слёз. К нему. К себе. Ко всем нам, взрослым, которые так долго учатся говорить простые вещи. Илья, не чувствуя накала, вдруг резко слепил снежок – плотный, ядрёный – и, не целясь, метнул в отца. Попал прямо в плечо. – Это война! – заорал он, отпрыгивая