Не знаю, зачем я распинался перед этим смертником. Вероятно, для того чтобы найти оправдание своим действиям, ведь я собирался казнить его, но уже не прилюдно, а скрытно, без свидетелей. Пусть потом люди гадают, куда делся их наместник.

— Я тебя предупреждал, ещё в тот первый раз, когда вернул воду статуе. Я говорил тебе, что она принадлежит мне, но ты всё равно украл её. Украл у меня и жителей собственного города. Разве ты имеешь больше прав на эту статую, чем я — Шу-Са’эри? Почему ты поступил так? Отвечай!

Наместник рыдал. Слёзы, слюни, сопли — всё смешалось на его лице. Я немного освободил его тело от тугой хватки, позволяя дышать и говорить.

— Пощади, Владыка! — заговорил он, продолжая реветь. — Я не поверил, что ты Шу. Молю, пощади!

Он хотел упасть на колени, но хватка воды не позволила ему это сделать.

И вот тут меня проняло. Вспомнил самого себя в темных казематах и Абгаля, глядящего на меня с брезгливой физиономией. Я тоже молил о пощаде, но не получил её. Но если я, убивая Мирта на дуэли, был в своём праве, то наместник, презрев совесть, пошёл на поводу собственной жадности, лишив город единственной достопримечательности, которая напрямую влияла на благосостояние его жителей. Так стоит ли щадить того, кто действительно заслужил наказания?

Ответ — нет!

«Но тогда чем я буду лучше Абгаля? Разве великодушие не лучшее проявление человечности?»

Так и хотелось оправдать себя фразой: «Это другое!». Но я отчётливо понимал, что звучит неубедительно. Снисхождение, проявленное к истинно виновному, и есть настоящее великодушие.

«Но я убивал, убивал невиновных — женщин и детей. Разве мне толковать о великодушии?»

Ох, как мне было тяжело в этот момент. Решительность сдуло мгновенно, и я уже всерьёз подумывал отпустить рыдающего наместника.

«Всегда стоит с чего-то начать», — продолжали напирать собственные мысли. — «Из грешника ваяется лучший праведник. Он видел обратную сторону жизни и знает, как не повторить прежних ошибок»…

— Или сделать так, чтобы их больше не заметил никто, — вслух произнёс я. — Люди в его возрасте уже не меняются.

Вода сомкнулась вокруг фигуры наместника, полностью скрывая его из вида. Хруст и звон. Истинный Лед за несколько секунд сжёг тело, не оставив даже пепла. Поистине царское упокоение, которого не удостаивались даже правители Эреду.

Оставшийся путь до площади проделал в паршивом настроении. Чувствовал себя предателем, правда никак не мог понять, что или кого я предал. Плевать, впрочем. Я был в своём праве. Это моя статуя, моё наследие. Только я способен ей пользоваться, и я желаю, чтобы она находилась на том месте, где её когда-то установили. И горе тому, кто осмелится украсть или повредить её.