— А что нужно было тебе, когда ты явился в мой дом, сопляк? — гневно спросил он. — Чего ты добивался, когда убивал моих родных?
— Я защищал семью Виго Авгара.
— Я был вправе наказать его! — номарх вовсе перешел на крик. — На душе этого человека грехов больше, чем дней, что ты прожил, глупый мальчишка!
— Я не знал и готов заплатить виру, — ответил я, признавая правоту его слов.
— Вот твоя вира! — эм-Таури обвел рукой камеру. — Ты заплатишь ее не только за совершенное тобой, но и за бывшего прислужника эдат, которого ты бездумно кинулся защищать.
Если при появлении в камере номарх эм-Таури пребывал во злорадстве, но при этом имел холодный разум, то эта короткая беседа распалила в нем злость и неконтролируемую жажду мести.
Лучи света, короткие и длинные, надолго озарили камеру. Номарх только и успевал перебирать пальцами, и каждое движение приносило мне невыносимые боль и страдания. Впервые в жизни мне хотелось умереть. Боли было настолько много для одного человека, что, кажется, я начал сходить с ума, напрочь игнорируя ее. Даже эффект Нимба Набу уже не мог повалить меня в беспамятство от накатившей агонии гнева и чудовищной дозы адреналина в крови.
Я орал во всю глотку и метался в цепях, больно выкручивая собственные руки, а эм-Таури продолжал жечь мое тело. Он делал это долго. Настолько долго, что для меня прошла целая вечность. Гнев полностью захлестнул мой разум, не оставив в нем места для других чувств, даже боль уже не имела никакого значения. Кажется, я сходил с ума от гнева. Дай мне сейчас свободу, и я голыми руками вырву сердце обидчика и тут же сожру его.
Только дайте мне свободу!
Эм-Таури уже как несколько минут прекратил пытки и внимательно, даже с некоторым испугом, смотрел на мое обезображенное тело. А я все метался и рычал, словно загнанный зверь.
— На сегодня достаточно, — с какой-то неуверенностью произнес он. — Но не думай, шу-э, что я удовлетворен.
Удивительно, но опытный ойя чего-то словно испугался. Он поспешил покинуть камеру, даже не удосужившись собрать свой экспонат или затушить свечи.
А я, спустя пару минут, обессилевший, кулем обмяк на цепях. Мне хотелось смерти. Я такое больше не вынесу.
От еды я отказался. Старик, пришедший кормить, пытался ложечкой впихнуть кашу в рот, но я выплевывал её прямо ему в лицо, злобно рыча при этом.
К чему мертвецу еда? Чтобы подольше продлить собственную жизнь, а следовательно, и мучения? Нет, спасибо. Смерть — в данном случае избавление.
Осматривать себя я даже не стал. Я знал, что слеп на один глаз — эм-Таури выжег его. Знал, что руки мне почти отказали — я их практически не чувствовал, кровоток в них настолько замедлился, что через некоторое время начнут отмирать ткани. Я четко осознавал, что здесь умру. Меня не выпустят, иначе бы не стали калечить. Ни Абгалю, ни эм-Таури, ни той злобной суке-экзекуторше от меня ничего не надо. Они просто тянут время. Первые двое жаждут мести, а женщина, видимо, просто наслаждается процессом пыток. Я здесь умру, и ничто во всех мирах Сопряжения меня не спасет.