«У меня, кстати, кажется, была где-то расческа в наборе мыльно-рыльных принадлежностей», — подумал я, но выискивать ее даже не собирался. Копаться одной рукой в этих сумочках и мешочках желания совершенно не имелось. Паковал я их на совесть.

Что же касается глаз, то есть единственного глаза — я знал, что он светился, но не прямо сейчас, а только в моменты призыва силы, но и даже тут имелся нюанс. Для того чтобы он вспыхнул как прожектор, требовалось воззвать к силе без остатка, а не отщипнуть кусочек, к примеру, чтобы охладить напиток. С Аурой Холода была такая же фигня: еще в домене я полностью обуздал ее и научился контролировать дальность воздействия, а ее мощность зависела от призванной силы. Максимальный радиус действия Ауры Холода распространялся на чуть менее чем десять метров вокруг моего тела.

Часто ловил на себе сочувствующие взгляды прохожих, но не придавал им значения. Меня мало заботило то, что обо мне думают эти люди. Хотят жалеть — пусть жалеют, хотят морщить лица — пусть морщат. Это их проблемы, не мои. У меня было прекрасное настроение. Я даже вспомнил об эм-Абгале и его злобной суке-плеточнице, но на удивление это не вызвало ни капли раздражения и тем более гнева, и я, кажется, понимал, в чем причина.

«А камень-то работает», — удовлетворенно подумал я. — «Не знаю, что там насчет знаний и систематизации, о которых говорил Хранитель, но эмоции точно удается контролировать».

А еще появилась некая легкость мысли. Я стал думать ярче, объемнее, что ли. Подмечать и вспоминать такие детали, которым раньше не придавал особого значения. И нет, я не стал умнее, чем был, но мысленный процесс заметно ускорился, и улучшилась память. Но пока это неточно… будем проверять.

До того городка я дошел на третий день, и какого же было мое удивление, когда на площади я не обнаружил статую, а вместо этого увидел самое настоящее болото. Вода не уходила, как я ей приказывал, но теперь ее уже никто не забирал, и за это время ее натекло слишком много. Она тухла, зарастала водорослями и пованивала канализацией. Бассейна с постаментом тоже не наблюдалось, словно его тут никогда и не было.

— Отец, — обратился я к первому попавшемуся встречному, — позволь поинтересоваться, а куда делась статуя Благостного Родителя?

— Вестимо куда, — пожал он плечами. — Наместник перенес ее в свое поместье через месяц, как она вновь начала живить водицу.

Воистину, человеческая жадность не имеет пределов. Ему было мало лишиться руки за похищение воды? На этот раз он решил унести саму статую. И, кажется, идею ему подкинул именно я, когда сказал, что вода без статуи бесполезна. Такие люди неисправимы. Вернее — их исправит только могила