Вообще-то да, но не могу отказать себе в удовольствии еще немного полюбоваться на полет подстреленного альбатроса. Червинский такой забавный, когда ему неловко. И это даже странно, потому что таким толстокожим должно быть наплевать на всех, а мачо ведет себя так, словно пара коротких видео могут испортить ему жизнь.
— У меня еще коктейль, — говорю я, размахивая перед носом Червинского большим и наполовину пустым стаканом.
Что-то ты скрываешь, толстокожий красавчик…
Что-то такое, что делает тебя простым смертным, и ты очень боишься, что и другие это увидят.
— Что? — Бабник сразу реагирует на мой прищур, и я не успеваю замаскировать мысли под что-то нейтральное. Видимо, не такой уж он дурачок, раз неплохо читает по лицам. — Думаешь, почему мне не срать на всех этих недоделанных Спилбергов и Джексонов?
— Типа того, — не отпираюсь я. Если уж пойман на вранье, то лучше не отнекиваться.
Ситуацию это уже не спасет, а вот усугубить очень даже может. Я и так слишком открылась перед чурбаном, и до сих пор не понимаю, как это вышло. — Ну так почему тебя это так задевает?
Марик минуту колеблется, а потом открывает рот… чтобы спросить:
— Ну и кого я должен корчить перед твоей теткой?
— Так и запишем: «Ну умеет филигранно уходить от ответов». — Я делаю вид, что пишу по невидимому пергаменту, а потом прячу его же в несуществующий карман на груди.
Что поделать — иногда меня тянет на театральность.
— А еще запиши, что ты от него без ума, — предлагает Червинский, и теперь уже я чуть не давлюсь напитком.
— Ты совсем берегов не видишь?
— Что за пошлый сленг, — он довольно улыбается, празднуя заслуженный триумф: все-таки не каждый день с меня вот так запросто сдергивают маску. К счастью, под ней у меня еще много всяких личин, и вряд ли Червинский так пристально следит за маленькой страшной серой мышью, чтобы заметить секундный проблеск настоящей меня. — Уговорила, Молька, беру тебя замуж. С Клейманом все решу. Скажу, что в ближайшие пару лет его помощница будет помогать мне обеспечивать продолжение рода Червинских.
— Да я лучше удавлюсь, чем рожу ребенка с такой фамилией, — огрызаюсь я и быстро поднимаюсь из-за стола. — Отвези меня домой, Казанова. На сегодня у меня передоз твоих глупостей.
Я срываю с вешалки пальто до того, как Червинский врубает джентльмена и помогает мне одеться. Но все же он снова меня достает, цитируя в спину глупую фразу из старого фильма:
— Первым у нас будет мальчик!
Наверное, я мазохист.
Ну а как еще объяснит тот факт, что чем больше моя адская козочка огрызается и шипит, тем сильнее мое желание обладать ему единолично и на веки вечные? То есть, это сродни чувству счастья от того, что в тебя втыкают иголки: больно и некомфортно, но хочется быть психом, закатывать глаза, пускать слюни и просить «Ещееее…»