— На сто? — неуверенно озвучивает водитель и я щелкаю пальцами.
— Точно! Поэтому, пожалуйста, отвезите меня домой. — Я снимаю с пальца злосчастный бриллиант и кладу его в пустой стаканчик из-под кофе. — Вот, привезете жене. Она будет рада.
— Сразу бы так, — хмыкает мужичок и заводит мотор как раз перед носом разношерстной праздничной толпы наших с Червинским родственников.
Я не буду плакать.
Понятно, Червинский?!
Ни слезы из-за тебя не пророню, ни единого раза не сморщусь, и даже думать о тебе не буду.
Завтра.
А сегодня, пожалуй, наревусь.
Если я что-то и знаю о себе совершенно точно, так это то, что я люблю Веру.
Правда люблю.
Но почему-то я осознаю это не в тот день, когда она приложилась коленом к моим яйцам, и не когда у нас случился первый секс и даже не в те моменты, когда умилялся, как она нянчится с младенцем-подкидышем.
Я осознаю это перед зеркалом, наряжаясь в модный костюм и дорогую рубашку.
Смотрю на того чувака в отражении и единственное, о чем хочется его спросить: слушай, парень, а ты точно готов сделать ее несчастной собственными руками? Точно хочешь, чтобы она вышла за тебя замуж, потому что ты двинулся башкой и не оставил ей выбора?
Абсолютно уверен, что она любит тебя и готова принять, как есть?
И уродливый Марк Червинский, над которым смеялись все красотки школы и универа, тычет мне под нос средний палец, злорадно усмехаясь. Мы-то точно знаем, что он никуда не делся и все это время я только то и делал, что пытается стать хорошей стороной портрета Дориана Грея, а моя «червоточина» все это время гнила и портилась изнутри.
Я слишком сильно люблю свою адскую козочку, чтобы позволить ей мучиться с моими не выдрессированными насекомыми.
Как любит говорить Антон: «Мужика может стать мудаком, но мудак никогда не станет мужчиной».
Что, если Молька с самого начала была права, и я — банальный уже совершенно неисправимый бабник? Что пройдет время и я, сам не зная как, окажусь в койке с тупоголовой красоткой, а в это время моя умница-жена очень не вовремя пораньше вернется с работы?
От одной попытки представить любимый темный взгляд, полный разочарования и отвращения, меня нехило трясет.
И где-то в промежутках, пока мои пальцы хоть немного слушаются, я пишу проклятое сообщение: «Прости, я не могу…»
На самом деле, я хочу написать «Прости, я не могу тебя разочаровать, скажи, что ты будешь сильной рядом со мной…» и бла-бла-бла, но палец не вовремя соскальзывает с клавиши и сообщение улетает как есть.
Бля…
Блядь!
Я только что написал ей вот ту херню?!
— Марк Анатольевич…
Я слишком резко оборачиваюсь на голос моей секретарши, которая могла заявиться ко мне домой только в случае острой необходимости. И еще не знает, что прямо сейчас я ее пожру, как жадный Змий из «Хоббита».