— Я тоже сад посажу. У меня жена в Горьком, дочка. Они ждут. А после войны — только сад. И никакой войны больше. Никогда.
Они помолчали. Дождь усилился, забарабанил по крыльям «Яка». Где-то вдалеке, на западе, глухо ухали разрывы — фронт не затихал ни на час.
--
В штабной землянке было тепло и накурено. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели за грубо сколоченным столом, разложив карты. Скиф, войдя, стряхнул капли дождя с фуражки и сел на свободный ящик.
— Значит, так, товарищи. Получен новый приказ. Полк перебрасывают на юг.
— На юг? — Рябов удивлённо поднял брови. — Куда именно?
— Под Сталинград.
В землянке повисла тишина. Сталинград — это слово уже несколько месяцев гремело в сводках. Там шли тяжелейшие бои, город превратился в руины, и немцы, несмотря на огромные потери, продолжали рваться к Волге. Скиф знал из учебников истории, что именно там, под Сталинградом, произойдёт коренной перелом в войне. Но здесь, в октябре сорок второго, никто ещё не знал этого наверняка.
— Когда вылетаем? — спросил Ерёменко.
— Через трое суток. Машины готовить к дальней дороге. Техники уже получили приказ — Соколов с Дроновым будут перебирать движки. Горючего возьмём с запасом, на новом месте может не быть.
— А мы? — спросил Белозёров. — Штурмовики тоже?
— Твои «Илы» — с нами. Будем работать вместе. Под Сталинградом каждый самолёт на счету.
Белозёров кивнул. Он уже привык, что его эскадрилья — часть полка Седьмого, и не представлял себе другой службы.
— Вопросы?
— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Гриднев.
— Разрешаю.
— Под Сталинградом, говорят, ад. Это правда?
— Правда, — сказал Скиф. — Но мы там нужны. И мы справимся. Как справлялись здесь.
Гриднев помолчал, потом кивнул.
— Тогда готовьте людей. Вылет через трое суток. Вопросы есть?
Вопросов не было.
--
Вечером Скиф зашёл в аппаратную. Соловьёва сидела у коммутатора, в наушниках, и что-то быстро записывала в журнал. Увидев командира, она сняла наушники и хотела встать, но он махнул рукой: сиди.
— Как связь, младший сержант?
— Работает, товарищ майор. Канал с дивизией устойчивый. Только что приняла сводку: немцы усилили авиацию под Сталинградом. Наших штурмовиков бьют.
— Знаю. Поэтому нас туда и переводят.
— Я слышала. — Она помолчала. — Товарищ майор, разрешите личный вопрос?
— Разрешаю.
— Говорят, под Сталинградом очень тяжело. Вы не боитесь?
Скиф посмотрел на неё. За эти месяцы Соловьёва изменилась: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал спокойнее, увереннее. Но сейчас в её глазах снова мелькнула тревога — та самая, которую он видел у всех, кто впервые слышал о Сталинграде.