— Задача нашего полка — прикрытие наземных войск и штурмовка наступающих колонн, — продолжил он. — Белозёров, твои «Илы» работают по танкам. Мы прикрываем. Идём тремя эшелонами. Первый — Рябов, второй — мой, третий — Гриднев. Ерёменко — ты в резерве.
— Опять? — Ерёменко усмехнулся, но уже без прежней обиды.
— Твоя группа — самая мобильная. Если «мессеры» прорвутся, именно ты их остановишь.
— Понял. Сделаем.
— Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете.
--
Вечером Скиф сидел в землянке и писал письмо.
Он писал Наде — женщине, которую никогда не видел, но которой был обязан жизнью. Вернее, не жизнью — памятью. Памятью о настоящем Степанове, чьё место он занял.
«Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Год прошёл — не верится. Помню, как в июне прошлого года думал: всё, конец. А теперь — мы наступаем. Медленно, трудно, но наступаем. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Пусть учится, пусть растёт. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя».
Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось. Хотел, чтобы они дожили до Победы. Хотел, чтобы маленькая девочка, которая называет его папой, никогда не узнала, что её настоящий отец погиб в первый день войны.
В землянку заглянула Соловьёва.
— Товарищ майор, разрешите?
— Заходите, младший сержант.
Она вошла, села на ящик. За год она тоже изменилась: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал спокойнее, увереннее. На гимнастёрке, помимо медали «За отвагу», теперь красовался орден Красной Звезды — за связь, которую она обеспечила во время апрельского наступления.
— Я хотела спросить, — начала она. — Говорят, завтра большой вылет?
— Большой. Ржев.
— Я слышала. — Она помолчала. — Товарищ майор, можно личный вопрос?
— Можно.
— Почему вы всё время сами летаете? Вы же командир полка. У вас штаб, люди, бумаги. Зачем вам в кабину?
Скиф отставил кружку.
— Потому что они смотрят на меня, — сказал он. — Рябов, Ерёменко, Гриднев, Нестеров, все остальные. Если командир не летает — он не командир. Он чиновник. А я не чиновник.
— Но это опасно.
— На войне всё опасно. Даже в штабе — помните, в январе, когда снаряд упал у дальней стоянки? Если бы вы тогда не отошли на минуту раньше…
— Помню, — тихо сказала она.
— Вот именно. Так что я лучше буду в кабине. Там я хотя бы вижу врага.
Соловьёва кивнула. Она не стала спорить — видимо, поняла, что это бесполезно.
— Тогда берегите себя, товарищ майор.
— Постараюсь. А вы берегите связь.
— Связь будет, — она улыбнулась. — Я за этим слежу.