— Защита на платье вышита мастером Каариной из Шалгу. В левом рукаве хранятся лицейский дневник, книги, учебные артефакты.
— Расширение пространства тоже сделано Шалгу?
— Нет. Рукава вышивала моя мать, Айли из Чёрного камня.
— Тогда можно оставить. Регалии лицеистки в них же и уберите. Становитесь в центр. Лицом на север, да, прямо напротив меня.
Старейшина Адигор стоял на одном из лучей начертанной на полу фигуры и быстро, но внимательно читал листы в кожаной папке. Кажется, изучал моё личное дело. Вот бы тоже в него заглянуть, а?
— Постарайтесь расслабиться и думать о своей семье — тех её членах, что вызывают родственные, тёплые чувства. Больше ничего от вас в этом ритуале не требуется. Стойте, не двигайтесь, думайте о близких людях.
Адигор захлопнул папку, не глядя перебросил её ассистенту. Посмотрел мне прямо в глаза. И начал речитатив.
Больше всего это, честно говоря, напоминало горловое шаманское пение. Что-то, навевающее образы лютого холода, белого снега, бега собачьей упряжки. Кто-то вычерчивал углем на плоской сушёной рыбе цепочку знаков, и я всё пыталась их прочитать, но не получалось.
В руках целителя не было бубна, но ритм быстрых ударов ощущался всем телом. Не сразу получилось понять: так бьётся сердце. Старейшина пел, и я не столько слышала, сколько чуяла, как вплетается в песню мои имена. Не Ольха — это, тайное, знали только родители, и называть его ради каких-то сомнительных ритуалов я не собиралась. Нет, Адигор звал дочь Бориса из Белой ветви, дочь Айли из Чёрного камня, звал деву Ольгу — причём звал он не напрямую, а будто бы сквозь меня.
И да. Ощущать этот зов было странно.
Под черепом, где-то там, в глубине, будто бы поднимались волны щекотки. Словно мозг мой был котлом на огне и вот-вот грозился вскипеть. Формировались где-то там, на толстом прогреваемом дне, пузырьки воздуха и стремительно поднимались наверх, заставляя поверхность бурлить и пениться.
Проблема в том, что никаким котлом мозг мой не был! И варить в нём ничего было нельзя! Акх! Да меня ж сейчас просто стошнит. Прямо на расцветающие объёмными, голографическими узорами плиты.
Голос старейшины взмыл оглушительным рокотом. Грянул в крещендо, звоном отдаваясь в крови: Ольга! Ольга! Ольга из Змиевичей, избранная Холодной Водой! Имя гремело под сводами, и что-то во мне эхом пело в ответ. Глубоко, оглушающе, чётко.
Тишина, когда она наступила, была неожиданной и какой-то бессмысленной, что ли. Очень пустой.
Меня шатало. Перед глазами всё расплывалось. Где-то раздавались слова, но я не понимала их смысл, просто повиновалась. Неуверенно вышла за границы рисунка, позволила человеку в чёрном подхватить под локоть, почти волоком потащить куда-то наружу.