В ушах звенело, лёгкие будто сдавило изнутри огненным обручем. Надо подняться и сделать вдох. А потом… а потом придётся вернуться. На помощь или ради бессмысленной мести — уж как получится.
Я устремилась наверх. К жизни, к свету… Предки, как же тут, у поверхности, было тепло! Вода почти обжигала. Я в несколько гребков достигла воздуха, жадно вдохнула. Глаза ослепило вечерним солнцем. Вода вокруг недобро бурлила, мысли путались, чувства отказывались работать.
Сколько я уже так дышу? Надо спускаться. Втянула воздух поглубже, изготовилась для нырка, как вдруг, почти рядом со мной всплыл Искрен. Трепыхнулся неуверенно, жутко, рвано закашлялся. Я сама не поняла, когда успела оказаться рядом. Развернула набок, страхуя. Придержала за плечи.
На губах парня пузырилась кровавая пена. Это было плохо. Это было очень, очень плохо! Нам нужна была помощь!
Сверху упала тень. Я слепо дёрнулась, отмахиваясь водной струёй, обернулась.
Рядом, совсем-совсем близко нависал борт огромной лодьи. Поднималась вдоль носа изысканная резьба переплетённых ветвей и животных. Сама носовая фигура была выполнена в виде змеи, что закручивалась сходящимися к центру витками спирали. Змей Яричей, так Озёрном пределе называли этот символ и этот узор.
«Одна песня». Это была «Одна песня». Она всё же нашла меня. Она была здесь.
Но… как подняться на высокий борт? Даже если бросят верёвку, у меня просто сил не хватит сейчас подтянуться, а Искрен… Искрен снова зашёлся в рваном, булькающем кровавыми пузырями кашле.
Взгляд заволокло туманом или слезами, а когда удалось проморгаться, перед нами покачивался на волнах что-то очень низкое и странное, на поплавках. Плот? Катамаран? Неважно, главное — на него без проблем можно взобраться!
Таща за собой почти бесчувственного Илмари, я вылезла на мокрые брёвна. Как-то, волоком, вцепившись в покрытый прорехами и подпалинами плащ, уложила, дёрнула за завязки. Кожа парня приобрела мраморный, с узором синих прожилок оттенок. Дышал он плохо, с отдышкой. Щурился слепо, кажется, ничего не видел.
У меня самой локти и плечи сводило сверлящей болью. Голова раскалывалась, от усталости к горлу подкатывала тошнота. Или не от усталости, но это не так сейчас важно. Искрену нужен был врач, причём срочно.
Я коснулась полированного, блестящего дерева, потянулась волей и мыслями к «Одной песне». В ответ — волна смутной тревоги.
Опасность. Мы всё ещё были в опасности. И шла она из глубин.
Воды забурлили и вспенились. Небо вдруг потемнело, разлилась вокруг не сдерживаемая уже терпением засадной охоты ярость. На поверхность, неспешно, точно красуясь, всплывал Ику-Хейни. И какой же он на самом деле оказался огромный!