Но наверное, случившаяся после обретения силы «перестройка организма» включала в себя не только смену зубов. Потому что, как это ни удивительно, я — высыпалась. Поднималась без будильника в жуткую рань, обнаруживала с удивлением, что вновь полна сила, а настроение и нервы-то, оказывается, в полном порядке!
Я вскакивала с постели с желанием выткать что-нибудь этакое или потанцевать. Прибирала со стола схемы вышивок и брошенные накануне учебники. Раз за разом оказывалось, что у меня найдётся возможность посидеть ещё часик за прялкой, или, может быть, вышивальным станком. Погулять с галчатами, уточнить у папы неясный вопрос и, даже, если совсем повезёт, почитать вместо толстых справочников художественную, совершенно неучебную и неволшебную книжку.
Ну, как не волшебную… Смотря что считать волшебством! С заветной книгой всё получилось, точно в преданьях про чудо-цветок, что исполняет самые тайные, самые негаданные наши желания.
Я, когда впервые попала в Край Холодных озёр, ещё поражалась: как вышло, что здесь на русском языке говорят? Вполне узнаваемом, в общем-то, современном и литературном? Использовался немного другой диалект, устаревшие выражения чаще встречались, в написании и произношении при желании различия можно было найти. Но по большому счёту этим было легко пренебречь. Подумаешь, ещё один северный говор, «ло́дья» вместо «ладья́» — да в той же Вологде «цокали» и «окали» гораздо отчётливей!
Я, как оказалось, с рождения слышала в своём доме эту певучую речь, перестраиваться вообще не пришлось, но вот некоторое недоуменье осталось. Другой всё-таки мир, с другой историей и другими законами физики, а язык почти что неотличим. Как такое возможно?
А потом я заглянула за каким-то пособием в «верхнюю» библиотеку Лицея, и, кажется, поняла. Потому что на первом же стеллаже у самого входа обнаружилась хрестоматия за авторством некого Пушкина, Александра Сергеевича. Рядом выстроилось его же собрание сочинений — совершенно обычное, но с одним существенным довольно отличием: было оно раза в три объёмней и включало множество новых, совершенно незнакомых в прежнем мире произведений.
Я надолго у той полки застряла, позабыв обо всём. Брала в руки книгу за книгой, листала, мучила память в попытке сравнений. Ну, допустим, второй том «Евгения Онегина» не впечатлил. Я и первый-то не особенно поняла: в чём там дело было, зачем дурацкая эта дуэль, что вообще Татьяна нашла в невнятном Онегине? Новые повести Белкина показались уже интересней, но главное сокровище открылось в самом конце. С трудом верится, но на полках обнаружилось целых шесть — шесть! — не встречавшихся мне ранее дивных сказок.