Аню потерял.
И это было хуже всего. Хуже повязки. Хуже бабушкиного гнева. Хуже всего, что я когда-либо чувствовал. Она смотрела на меня с таким страхом — там, в номере, когда я сорвался, когда бросил её на кровать, когда полотенце распахнулось. Она прикрывалась руками. Дрожала. И её глаза — огромные, серые, полные ужаса снились мне каждую ночь.
Я чуть не сделал это. Чуть не стал тем, кого поклялся никогда не быть. Тем, кого она боялась.
А потом она сказала «пошёл к чёрту» в коридоре. И я пошёл.
И теперь я — никто. Не капитан. Не наследник. Не любимый. Просто Данила Строганов, парень без всего.
Кто я без всего этого?
Я закрыл глаза. Ответ не приходил. Только пустота. Только темнота. Только её лицо, которое стояло перед внутренним взором, как застывшая фотография.
Я сел на кровати. Посмотрел на часы — три ночи. За окном шумел дождь мелкий, нудный, октябрьский. В стекло барабанили капли.
Я встал. Натянул джинсы, толстовку. Взял у Кости ключи от его раздолбанной «тойоты», на которой он ездил, потому что «спорткары — это понты». Он не спрашивал зачем. Просто бросил ключи на стол и сказал: «Бак полный. Не разбей».
Ехал через ночную Москву. Дороги были пустыми, светофоры мигали жёлтым, витрины спали за железными ставнями. Дождь хлестал в лобовое стекло, дворники метались, как сумасшедшие. Я не думал, куда еду. Тело знало само. Руки крутили руль, ноги жали на газ, и через двадцать минут я уже парковался у её дома.
Того самого. Где я уже был однажды после вечеринки, когда отвозил её домой. Где она сняла мою толстовку, а я сказал: «Оставь себе. Тебе идёт».
Я заглушил мотор. Посидел минуту. Дождь барабанил по крыше. В окнах её квартиры на третьем этаже горел свет. Она не спала.
Я достал телефон. Набрал сообщение.
«Выйди. Пожалуйста».
Глупо.
Я ждал. Секунду. Две. Десять. Минуту. Тишина. Только дождь.
А потом дверь подъезда открылась.
Она вышла. В пальто, накинутом поверх толстовки. С волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Без макияжа. С огромными серьёзными глазами. Она вышла под дождь и остановилась в двух шагах от машины.
На ней была моя толстовка.
Та самая. Тёмно-синяя, с логотипом «Грифонов» на груди. Слишком большая для неё — рукава свисали до кончиков пальцев, плечи тонули в ткани. Она не сняла её. Не выбросила. Не спрятала в дальний ящик. Она спала в ней. Жила в ней. Ходила в ней по дому, когда думала, что никто не видит. Моя толстовка. На ней.
Я вышел из машины. Дождь тут же хлестнул по лицу, залил волосы, затёк за шиворот. Плевать.
— Ты чего тут? — спросила она. Голос был тихим, усталым, но не злым.