— Макс, мы едем? — Рыжая нетерпеливо сжала меня ногами.
Между ног у неё уже тепло, я это чувствую через джинсы. Обычно вжимаюсь назад. Сегодня выкрутил газ.
— Держись.
Байк рванул вперёд, отрезая университет, чёрный седан и светлую фигуру у дверцы. Рыжая тихо взвизгнула и вжалась крепче. Грудью в спину, промежностью в задницу. В зеркале мелькнули ступени. Саша не двинулась. Стояла и смотрела вслед, пока поворот не сожрал её целиком.
Вот и правильно.
Пусть привыкает смотреть мне вслед.
Ложь получилась настолько ровной, что я почти поверил. На первом светофоре её голос вернулся.
Мне некуда идти.
Я сжал руль сильнее. Кожа перчаток натянулась на костяшках. Красный свет расплылся перед глазами, а низкая вибрация мотора вдруг превратилась в другой звук — тихий металлический скрежет молнии по дорожной сумке.
Мне было шесть. Может, пять с половиной. В таком возрасте годы не считают точно, зато навсегда запоминают, как взрослый мужчина складывает рубашки в чемодан и старается не смотреть на ребёнка.
Я стоял в дверях спальни босиком. Паркет холодил пятки. На кровати лежала раскрытая тёмная сумка, рядом — ремень, бритва, несколько свитеров. Пётр двигался быстро, зло, будто опаздывал на поезд. Я никогда не видел, чтобы он собирал вещи сам. Обычно этим занималась мама или женщина в серой форме, которая пахла мылом и яблоками.
— Пап, ты куда?
Он замер с рубашкой в руках. Я называл его папой столько, сколько помнил себя. Он учил меня плавать, держал велосипед за сиденье, пока я не перестал падать, носил на плечах, когда мы гуляли слишком долго. По вечерам разрешал сидеть у себя в кабинете и рисовать на обратной стороне ненужных документов. У него всегда было мало времени, но то малое принадлежало мне. Я так думал.
— По делам, Макс.
— С чемоданом?
— Мне нужно уехать на несколько дней.
— Я с тобой.
Я шагнул к шкафу, уже решая, какие машинки взять. Красную точно. И железную синюю, которую он привёз из Германии. Пётр резко закрыл ящик комода.
— Нет. Ты останешься с мамой.
Это «нет» ударило сильнее, чем если бы он закричал. Он никогда раньше не говорил со мной таким голосом. Не злым даже — чужим.
— Я буду тихо.
— Дело не в этом.
— Я не буду мешать.
— Макс…
В дверях появилась мама. На ней был белый шёлковый халат, волосы собраны кое-как, зелёные глаза блестели от слёз и ярости. Красивой она оставалась даже тогда, когда лицо перекашивало. Особенно тогда. Красота у неё всегда была оружием.
— Скажи ему правду, — произнесла она.
Пётр даже не повернулся.
— Елена, не сейчас.
— А когда? Когда ты окончательно переедешь к своей горничной? Или когда приведёшь сюда её ребёнка?