– Тем паче, что вы с Ренчем ему многим обязаны, – обратился к Толлеру доктор Минчин. – Это ведь благодаря ему вам досталась самая завидная часть практики доктора Пикока.
– Этот ваш Лидгейт очень уж сорит деньгами для начинающего, – заметил мистер Гарри Толлер, пивовар. – У него богатая родня на севере; как видно, они ему помогают.
– Надеюсь, – сказал мистер Чичли. – В противном случае ему не следовало бы жениться на такой прелестной девушке. Как же на него не злиться, черт возьми, если он увел у нас из-под носа самую хорошенькую девушку в городе.
– Да, черт возьми! Ей нет здесь равных, – сказал мистер Стэндиш.
– Мой друг Винси не в восторге от этого брака, уверяю вас, – сообщил мистер Чичли. – И уж конечно, от него они ничего не получат. А насколько раскошелится родня Лидгейта, не знаю. – Мистер Чичли с подчеркнутой сдержанностью ронял фразы.
– Лидгейт едва ли считает врачебную практику средством зарабатывать хлеб насущный, – не без сарказма заключил мистер Толлер, на чем и был исчерпан разговор.
Уже не впервые мистер Фербратер слышал намеки на то, что расходы Лидгейта намного превосходят его гонорары, но он надеялся, что у доктора имелись какие-то денежные ресурсы или надежды, позволившие ему устроить свадьбу на широкую ногу и не чувствовать себя в зависимости от пациентов. Однажды вечером, наведавшись в Мидлмарч, чтобы, как в старину, поболтать с Лидгейтом, мистер Фербратер обратил внимание на его ненатуральную оживленность, совершенно несвойственную этому человеку, всегда естественному – и в тех случаях, когда он хранил молчание, и в тех, когда внезапно нарушал его, высказывая осенившую его мысль. Покуда гость с хозяином находились в кабинете, Лидгейт, ни на миг не умолкая, обсуждал преимущества и недостатки ряда биологических теорий, но он не приводил тех веских доводов и умозаключений, которые, подобно вехам, возникают на пути того, кто ищет истину добросовестно и неутомимо, как и следовало ее искать, по мнению доктора Лидгейта, утверждавшего, что «в каждом изыскании должны чередоваться систола и диастола» и «мысль человека должна то расширяться, охватывая весь горизонт, то съеживаться, умещаясь на предметном столике под линзой». Казалось, в этот вечер он так разговорился, чтобы избежать упоминания о личных делах. Вскоре они перешли в гостиную, где Лидгейт, попросив жену им поиграть, молча опустился в кресло, и лишь глаза его как-то странно поблескивали. «Он выглядит так, словно принял опий, – промелькнуло в голове Фербратера, – то ли у него глаза болят, то ли неприятности с пациентами».