Уилл умолк, он ждал, как будет встречено его признание, сознавая свою непоследовательность и укоряя себя, что так открыто говорил с Доротеей; впрочем, трудно обвинить в ухаживании человека, заявляющего женщине, что он никогда не станет за ней ухаживать. Это, право же, довольно призрачное ухаживание.
Совсем иные картины представились Доротее, тут же обратившейся мыслью в прошлое. Догадка, не о ней ли говорит Уилл, едва мелькнув, была вытеснена сомнением: можно ли сравнить их малочисленные мимолетные встречи и прочные отношения, по всей видимости установившиеся у него с другой особой, с которой он видится постоянно? Именно к этой особе, вероятно, и относилось все сказанное им; с Доротеей же его связывала, как она всегда предполагала, просто дружба, на которую ее муж так жестоко наложил запрет, оскорбительный и для нее, и для Уилла. Она стояла молча, потупив глаза, и перед ее мысленным взором теснились картины, все более укреплявшие ужасную уверенность в том, что Уилл имел в виду миссис Лидгейт. Почему же, однако, ужасную? Просто он счел нужным сообщить ей, что и в этой ситуации был безупречен.
Ее молчание его не удивило. В его мыслях тоже царил сумбур, и он с отчаянием сознавал, что разлука немыслима, что-то должно ее предотвратить, некое чудо, и уж никоим образом не те осторожные фразы, которыми они сейчас обмениваются. Да и любит ли она его? Он не мог не признаться себе, что огорчился бы, если бы разлука не причинила ей боли; не мог бы отрицать, что все его слова подсказаны желанием увериться в ее взаимности.
Оба не заметили, долго ли они простояли. Доротея наконец подняла взгляд и собиралась заговорить, как вдруг дверь открылась и появился лакей, сказав:
– Лошади поданы, сударыня. Изволите ехать?
– Сейчас, – сказала Доротея. Затем, оборотившись к Уиллу, произнесла: – Мне еще нужно написать кое-какие распоряжения для экономки.
– Мне пора идти, – сказал Уилл, когда дверь снова затворилась, и сделал к Доротее несколько шагов. – Я завтра уезжаю из Мидлмарча.
– Вы поступаете во всех отношениях достойно, – тихим голосом сказала Доротея, ощущая такую тяжесть на сердце, что ей трудно было говорить.
Она протянула ему руку, и Уилл не задержал ее в своей, ибо слова ее показались ему принужденными и холодными до жестокости. Глаза их встретились, его взгляд выражал досаду, взгляд Доротеи – только грусть. Взяв папку, он повернулся к выходу.
– Я никогда дурно не думала о вас. Прошу вас, не забывайте меня, – сдерживая слезы, проговорила Доротея.
– Зачем вы это говорите? – раздраженно ответил Уилл. – Скорее нужно опасаться, как бы я не забыл все остальное.