– Потому что у меня не было времени проверять все, – отвечаю я, чеканя каждое слово. – Я доверилась полковнику Третьякову. Вы же понимаете, что у него было больше возможностей узнать все точно? Я доверилась его опыту и интуиции, и он оказался прав. Товарищ следователь, я гражданский врач и женщина… Думаете, кто-то стал бы делиться со мной закрытой информацией?
Каждый раз я говорю о Романе с нескрываемой благодарностью… Однако следак все видит по-своему: наших парней полгода не могли найти, тогда как нам удалось это сделать? Да еще и так быстро? Может, дело в том, что их не искали?
– То есть, решение пойти именно к элеватору полковник Третьяков принял единолично? – уточняет Петров не моргая.
Я подставляю Рому – я это чувствую. Господи, только бы не навредить ему…
– Это было нашим общим решением, основанным на его данных, – твердо отвечаю я. – Где он? Где мой сын?
Петров выключает диктофон и вымученно вздыхает. Допрос окончен, можно поговорить «не для протокола», но я знаю, что камера в углу пишет все.
– Они в безопасности. Большего я сказать не могу.
– Мой сын – солдат, а не преступник. И Роман спас нас всех. Они герои, они… Почему вы держите нас отдельно и не даете мне их увидеть?
– Это не в моей компетенции, Кира Васильевна. Потерпите, скоро все закончится. На сегодня все, можете возвращаться в комнату.
Я выхожу и с тяжелым сердцем возвращаюсь к себе…
Два раза в неделю ко мне приходит психолог – приятная женщина лет сорока пяти, Анна Викторовна, с мягким голосом и участливым взглядом.
– Как вы себя чувствуете сегодня, Кира?
– Я чувствую себя как птица в клетке, Анна Викторовна, – сажусь я в кресло напротив. – Я врач, хирург. Лучшая терапия для меня – работа на благо людей. Я нужна в части, там много раненых. Отпустите меня, я могу быть полезна. Наверняка Вадим Игоревич нуждается в моей помощи.
– Ваша реабилитация сейчас важнее. Вы пережили тяжелейшую психологическую травму, и вам нужно время, чтобы прийти в себя.
– Я приду в себя гораздо быстрее, если буду знать, что с моим сыном все в порядке. Вы работаете с ним? Он здесь? Как он?
Она опускает глаза, поправляя очки.
– Я не могу разглашать информацию о других… пациентах, это неэтично. Давайте поговорим о ваших снах? Вам все еще снятся кошмары?
Достали все… Они говорят правильные, вежливые и ничего не стоящие слова…
Они ничего мне не скажут – бесполезно расспрашивать.
– Нет, – вру я. – Я сплю как младенец. Можно мне чаю? И… Я бы хотела побыть одна, мы можем отложить сеанс?
– Да, конечно. Попрошу, чтобы вам принесли ужин.
Стою у окна, глядя, как солнце садится за верхушки сосен. Охранник приносит ужин – гречневую кашу с тушенкой и компот. Запах еды, который еще вчера казался аппетитным, сегодня вызывает резкий приступ тошноты – я едва успеваю добежать до ванной.