Вокруг собралась внушительная толпа зевак — и, что поразило больше всего, среди них было немало детей и женщин. Господи, они-то здесь зачем?

— Гляди‑ка, из Заливного и Покровки народ прибежал, — донёсся голос одного из аборигенов, шедших рядом с нами от самого замка.

— Дык не каждый день ведьму жгут, — отозвался другой, заметно шепелявя. — Я свово младшого вчерась по вечёру к куму послал, чтоб предупредить, значить. Иначе кум‑то мне до гробовой доски припоминал бы, что его не позвали.

— А, ну тады понятно. Кум же в Заливном у тебя живёт?

— Агась, тама. Ён уж два лета, как туды перебрался, к вдове мельника под бочок.

— Повезло же бабу такую отхватить! И хозяйство, поди, справное?

— Ну дык! Он и сам у меня хваткий, кум‑то. Мельничиха, вишь, три года вдовствовала, сама управлялась. Женихов, говорят, оглоблей гоняла, а кум смог к ней подходец найти, так‑то вот. Сейчас, как сыр в масле катается… Да вон он, глянь, на бричке сидит, рядышком с супружницей. Весь разодетый, фу ты ну ты.

— Ох и крепка баба у него! Чуть не вдвое ширше.

— Агась, есть за что подержаться, гы‑гы!

— Не то что баронеска ведьмовская — кожа да кости.

— И не говори! Чего в ней колдунишка нашёл, спрашивается?

— Я вот тоже так думаю. Глянь‑ка, еле ноги волочит, зараза. Чую, сдохнет быстро, уж больно тощща.

— Ну, не скажи, бабы — оне терпеть умеют. Я вот намедни свою кнутом перетянул разов сколько‑то, так она наутро встала, как ни в чём. А я ишшо думал, не переборщил ли?

— Эт за что ж ты её так, кнутом‑то?

— Дык снасильничали её, когда наёмники разбегались, вот и учил уму‑разуму. Я ить тоже пострадамши! Мне вон два зуба выбили, курей покрали, порося закололи, да корову увели, пока её на сеновале валяли. Корову особливо жаль, хорошо доилась. Ладно, лето пока, а зимой что делать будем, опять лапу сосать, как о позапрошлом годе? Да и ежли эта стервь понесёт, я должон буду байстрюка воспитывать? Ладно бы от барона — он, можа, деньжат на корову бы дал, а то так, ворюга какой‑то. Гастон‑то, поди, ни гроша не даст, хоть наёмники евойного папаши безобразничали.

— Эх, жизня…

— И не говори…

Я покосился на разговорчивых. Два мужика, у одного фингал под глазом и щека опухшая, второй на вид целый. Обычные такие мужики, какими в учебнике крестьян рисуют. Одеты чисто, на одном даже сапоги имеются, тогда как шепелявый щеголяет в чём-то, вроде деревянных калош. Оба небритые, с куцыми бородёнками. Заметив, что я на них смотрю, шепелявый дёрнул приятеля за рукав. Тот оглянулся на меня с испугом, и оба прибавили ходу, втягивая головы в плечи и стараясь затеряться среди соседей. А у меня из головы не шло замечание шепелявого. У него жену изнасиловали, а он про куриц вспоминает, об уведённой корове страдает. Вот, что тебя ждёт, Игорёк, если не сможешь в люди выбиться!