Пока серо-голубая «Волга», плавно покачиваясь, летела по московским проспектам, я с интересом наблюдал за нашим новым «подопечным». Некоторое время назад водитель Николай, по моей просьбе остановился возле попавшегося нам по дороге гастронома и купил старому учёному так обожаемые им батончики с фруктово-помадной начинкой, которые все еще выпускались ленинградской кондитерской фабрикой имени Крупской.
Вернувшись в салон, он молча протянул старику через плечо бумажный сверток. И когда тот развернул серую вощеную бумагу, его лицо озарилось неподдельной детской радостью. Свёрток был наполнен сладостями, теми самыми — батончиками с фруктово-помадной начинкой.
Разуваев набросился на них с жадностью узника, впервые за долгие годы получившего доступ к запретному плоду. Он не просто ел — он пожирал эти конфеты, торопливо, почти не жуя, словно боялся, что сейчас всё это богатство исчезнет, или у него его отнимут.
Мелкие крошки застревали в седой щетине на его подбородке, а пальцы слипались от растаявшего шоколада. Но старик с непередаваемым блаженством на лице облизывал их один за другим, даже причмокивая, перед тем, как взять очередной батончик. Он растягивал это удовольствие как мог, но был не в силах долго сдерживать свои желания. Николай брезгливо поморщился, глядя в зеркало заднего вида, но промолчал.
А в глазах старого ученого, вытащенного сегодня из психушки, стоял настоящий восторг. Это был не только восторг от конфеток, которых он не пробовал двадцать лет, это было опьянение свободой, призрачным ощущением нормальной жизни, которой у него пока еще не было.
Он смотрел на шоколадные батончики в своих руках не как на еду, а как на вещественное доказательство того, что мир снаружи все еще существует. И он никуда не делся за прошедшие двадцать три года.
Утолив, наконец, свою тягу к сладкому (я вообще боялся, что старику от такого количества конфет станет плохо), Разуваев прильнул к окну, и я видел, как его изумление сменяется настоящим немым шоком. Он смотрел на Москву конца 70-х с таким удивлением, словно прибыл с другой планеты.
Признаюсь честно, в этом его взгляде, что метался по сторонам, пытаясь найти опознавательные знаки прошлого в «ландшафте» будущего, он напомнил мне меня самого. Ведь я, не далее, чем вчера, чувствовал себя точно таким же пришельцем, потерявшем точку опоры и ощущение времени.
Разуваев, затаив дыхание, смотрел на этот новый мир, и в его глазах читалось уже не просто удивление, а глубокая, почти метафизическая растерянность человека, пропустившего несколько важных глав в книге собственной жизни. И они, эти главы, уже никогда не удастся прочесть.