— Куда едем, Эдуард Николаевич?
— В институт, — бросил Яковлев, бросая окурок в урну.
Я тоже запрыгнул в салон и принялся глазеть в окно на проплывающие мимо кремлёвские стены.
Я крепко задумался — мне предстояло решить, что я скажу ему, когда мы останемся наедине. От этого выбора могло зависеть очень многое. Возможно, не только моя собственная судьба, но и судьба людей, находящихся рядом со мной. Машина выскочила на дорогу, увозя меня от кремлёвской цитадели обратно в мир фантастической науки и граничащих с безумием экспериментов. В мир, который неожиданно стал интересен самому главному человеку в этой стране.
[1] Георгий Эммануилович Цуканов — советский политический деятель, помощник Л. И. Брежнева в 1958—1982 годах.
Машина, плавно покачиваясь на ухабах, быстро домчала нас до знакомого здания Научно-исследовательского института. Молчали мы почти всю дорогу, каждый был погружен в свои мысли. Яковлев что-то бубнил себе под нос, разбирая по косточкам нашу встречу, а я мысленно консультировался с Ланой, выстраивая возможные сценарии «предметной беседы».
«Волга» замерла у парадного входа. Мы молча вышли из машины.
— Я к себе, — хмуро бросил Яковлев, поправляя генеральский китель. — Если что — немедленно ставь меня в известность!
— Так точно, товарищ генерал-майор! — ответил я.
Вот только знать бы точно, что он имел ввиду под этим своим «если что»?
Мы прошли КПП, и Яковлев твердой походкой направился к своему кабинету. Я же свернул на лестницу, ведущую в нашу подвальную лабораторию. Едва я переступил порог помещения, на меня буквально набросились двое.
Первым был Лёва, мой младший научный сотрудник, худой, порывистый и сутулый, с вечно встревоженным взглядом.
— Родя… Родион Константинович! Наконец-то! Мы уже думали, вас… — он не договорил, выразительно округлив глаза.
Его тут же оттеснил Миша — рыжий и почти всегда весёлый балагур, но на этот раз он не решился шутить.
— Шеф, живой? Ну, и что там было, на Лубянке? Рассказывай же скорее!
Их дуэт разом замолк, когда за их спинами появилась сухонькая фигура профессора Разуваева. Он не бежал, как они, а шел медленно, по-старчески шаркая ногами по полу, но по его слегка суетным движениям я понял — он волнуется не меньше. Возвращаться в психушку ему не хотелось.
— Родион Константинович, — глухо произнес он. Не томите…
Наступила пауза. Я посмотрел на их напряженные, готовые к худшему лица — на испуганного Лёву, на собранного, но тревожного Мишу, на пытающегося сохранить профессорское достоинство Разуваева. Уголки моих губ сами собой поползли вверх.