Она сделала паузу, дав мне прочувствовать её слова.
«Родион Гордеев мёртв. Этот факт необратим. Но его тело живо, и в нём теперь — вы. Ваша жизнь, ваше сознание — это единственное, что осталось от всей этой истории. Чтобы его смерть не оказалась напрасной, чтобы наше „вторжение“ не стало просто ещё одним актом бессмысленного разрушения, мы должны двигаться вперёд, Владимир! Мне нужны ресурсы для восстановления. Вам — знания, чтобы научиться жить в этой новой реальности. Мы должны искать способ… оправдать наше существование. Или, по крайней мере, сделать его осмысленным».
Я медленно выдохнул. Она была права. Стонать, рыдать и посыпать голову пеплом — бессмысленно и бесполезно. Это не вернуло бы к жизни того парня. Это лишь добило бы нас самих. А ведь Лана еще и искусный психолог, неожиданно понял я. А Руслан, создавший её — действительно гений.
«Хорошо, Лана, — мои собственные слова прозвучали устало, но уже без прежнего самоедства. — Значит, ищем смысл? Давай-ка вместе подумаем, с чего начать?»
После этого разговора я почувствовал, как на меня наваливается свинцовая усталость. Не отвечая Лане, я просто повалился на подушку, и сознание тут же поглотила чёрная дыра беспамятства. Даже скрипучие, и выпирающие из продавленного дивана пружины, впивающиеся в мои бока, не сумели мне помешать.
Времени на сон было катастрофически мало, несколько жалких часов, но тело, измождённое моральным и физическим потрясениями, ухватилось за эту передышку с животной жадностью. Я провалился в тяжёлое, без сновидений, забытье, и успел немного отдохнуть, прежде чем мир грубо вернулся ко мне в образе Лёвы Дынникова.
— Родь, вставай, а то проспишь! — Раздался голос моего коллеги и подчинённого, громкий, бодрый и вопиюще не соответствующий моему состоянию. Но ведь он тоже не спал всю ночь. Да и со мной нанервничался, а по голосу этого не скажешь. — Вставай-вставай! Рабочий день вот-вот начнётся, старик! — Он тряхнул меня за плечо, а его слова прозвучали как приговор.
Я с трудом разлепил глаза. Вернее, один. Правый. Второй глаз никак не хотел открываться. Но когда я всё-таки справился — бытовка раздвоилась в предрассветных сумерках. Еще какое-то время пришлось потратить на то, чтобы сфокусировать зрение.
— Родь, ну ты чего? — вновь окликнул меня Лёва. — Вставай уже! Сейчас чай будем пить!
Не Владимир. Родион. Новое имя обожгло горечью утраты. Но я приказал себе не думать об этом. Что сделано — то сделано. Ушедшего не вернуть!
Я поднялся с дивана и бегом рванул в душ, на который у меня не хватило сил прошлой ночью. Ледяная вода обожгла кожу, смывая остатки сна, крупицы соли и липкое чувство вины. Я вглядывался в своё новое лицо в зеркале, ища в чертах незнакомца хоть крупицу себя. Но пока не находил.