Он молча прижался лбом к холодному стеклу, и по его щеке скатилась слеза, оставив мокрый, блестящий на солнце след. Она смешалась с крошками шоколада на его губах, соленая и сладкая одновременно. Казалось, старик видел не просто новые здания и машины, а призраков ушедшей эпохи — тени старых домов, силуэты исчезнувших вывесок, знакомые когда-то маршруты трамваев, навсегда стертые с карты города.

«Волга» свернула на Садовое кольцо, и его глазам предстала панорама новой Москвы — коробки блочных «хрущовок», сверкающие витрины новых магазинов, потоки непривычных автомобилей. Неузнаваемый пейзаж будто ударил его по лицу. Разуваев отпрянул от стекла, словно обжегшись, и беспомощно посмотрел на меня.

Где я? — прошептал он хрипло, почти беззвучно. — Я ничего здесь не узнаю…

Его палец дрожал, указывая на безликое современное здание. Он искал ориентиры своего прошлого, свою Москву — пахнущую свежим хлебом, кое-как вымощенную брусчаткой и деревянными тротуарами, полную дворников и постовых милиционеров в белой униформе. А вместо этого видел бездушный, чужой город, стремительный и холодный, даже не взирая на удушающую жару.

Николай снова бросил на старика быстрый взгляд в зеркало, на этот раз уже не брезгливый, а скорее устало-сочувствующий. Он-то видел, как менялся город год за годом, привык к этому. А для Разуваева двадцать три года стали пропастью, через которую у него пока не было моста.

Эраст Ипполитович закрыл глаза, словно пытаясь стереть навязчивый образ, и снова открыл их, надеясь, что это сон. Но нет. Чужой город продолжал свой бег за окном, неумолимый и равнодушный. Он медленно, с трудом повернулся ко мне. В его взгляде была такая бездонная тоска и отчужденность, что мне на секундочку стало не по себе.

— Они даже небо здесь другим сделали… — сказал он тихо и безнадежно. — Раньше оно было… выше и прозрачнее…

И в этих простых словах была вся боль человека, который понимал, что его мир не просто изменился. Его мир безнадежно и навсегда ушел, оставив его одного в чужом времени. И никакие батончики с фруктово-помадной начинкой не могли заполнить эту пустоту.

Машина, наконец, остановилась перед центральным входом в здание НИИ. Николай скрипнул сиденьем, оборачиваясь назад:

— Приехали, товарищи! Можете выходить.

Разуваев невольно вздрогнул от звуков голоса водителя. Он оторвал взгляд от окна, будто возвращаясь из глубокого транса, а его пальцы судорожно сжали пустую обёртку от шоколадного батончика. Старик всю дорогу машинально её мусолил, словно боялся выпустить последнюю ниточку, связывающую его с прошлым.