Мой мозг выхватывал окружающее вспышками.
— «Может они сканировали меня? Или „качали“» — мелькнула и погасла очередная вспышка.
— А какое сегодня… День какой? — Спросил я полисмена.
— Двадцать седьмое…
— Бля-я-ядь, — вырвалось непроизвольно.
— Что, сэр? — Переспросил полицейский, не понимая мой русский.
— Лезвия на работе забыл. Дома нету. Всё! Пошёл.
Дорога от ворот до дверей показалась вечностью. Я шёл, пытаясь собрать зрение в кучу и вспоминая, что ключи лежат в сумке, а сумка в багажнике рядом с трупами.
— Сэр! — Крикнули мне вслед. — Ваша сумка, сэр.
Сзади послышались шаги, но оборачиваться мне совершенно не хотелось и не моглось.
Почувствовав близкое присутствие сзади, я просто отправил руку за спину, схватился за сумку и потерял сознание.
Снова пахло химией. Не только мозг, но и всё моё тело пропиталось отвратительным тошнотворным запахом. И не только мозг, но и тело подчинялось ему и не слушалось меня.
Но постепенно к внутреннему химическому запаху добавился очень знакомый из детства запах жареной картошки с луком. Её здорово жарил папа. Сало, картошка и много-много лука. И ещё крупно нарезанная морковка…
— Ма-ма, — прошептали мои губы.
— Тихо, сынок, — прошептал мамин голос.
— Сон, — подумал я. — Хороший сон.
Когда снились родители, это был хороший сон. Мы давно не встречались. Эта мысль пробудила к себе жалость, и из закрытых глаз потекли слёзы. Почему-то кроме голоса, образ мамы не появлялся. Сквозь розовые веки пыталось пробиться солнце.
— Это не сон, — утвердился разум, и веки, трепеща, поползли вверх, открывая взору белый побелённый потолок. До боли знакомый потолок. Дом? Мой дом? И лицо мамы… Губы дрогнули в улыбке…
— Ма-ма, — выговорили губы.
Мама улыбнулась. По её щекам текли слёзы.
— Слава богу, — прошептала она.
Мозг шевелился лениво, с трудом вспоминая нужные слова.
— Что со мной? — Наконец-то выдал мозг команду речевому аппарату. Губы непослушно изрекли: Што с мны?
— Слава богу, — повторила мама дрожащими губами сквозь всхлипывания. — Болеешь ты… Какая-то тяжёлая форма лихорадки. Была… Тебя привезли из рейса сразу в больницу рыбаков.
Она, всхлипнув, завыла в голос, потом дрожащими губами продолжила:
— Три месяца под капельницами. Или в коме… Я не знаю… Нас не пускали… Инфекция… Какие-то особые врачи занимались… Из Москвы приехали. Потом отдали домой, сказали, скоро придёшь в себя, инфекции нет… Выхаживайте…
Она снова завыла.
— Вот и вы-вы… выхаживаем…
Глаза закрылись. Я глубоко вздохнул. Пустота в голове и мерзкий виртуальный запах уже не мешали. Мне было пофиг. Я был дома… И рядом была мама.