Проходит мимо меня. Останавливается в дверях.
— Знаешь, — говорит не оборачиваясь. — Он не любит тебя. Никогда не любил. Ты была для него просто… игрушкой. Красивая девочка из хорошей семьи, с папой, у которого связи и деньги.
— А ты какая?
Она оборачивается. Смотрит в упор.
— Я хотя бы знаю, кто я. А ты — ты всю жизнь была «дочкой», «женой», «балериной». Ты вообще знаешь, чего хочешь сама? Или только остальные могут за тебя решать?
Я молчу. Слова застревают в горле.
Лика выходит. Дверь закрывает аккуратно. Как будто ничего не случилось.
Я стою посреди прихожей. Смотрю на дверь. На часы, которые тикают. На тумбочку, где лежат ключи.
Подхожу, беру в руки.
— Сука, — говорю в пустоту. — Сука, блядь, рыжая.
Сажусь на пол прямо в верхней одежде. Прислоняюсь спиной к стене. Закрываю глаза.
В голове — пустота. Ни мыслей, ни слёз, ни злости. Только усталость. Бесконечная, тяжёлая, как этот снег за окном.
Телефон вибрирует в кармане. Достаю.
Мария Витальевна: «Завтра в десять. Чтоб была как штык. И настройся на работу, Соколова. Премьера через две недели» .
Смотрю на экран. Потом печатаю:
Я: «Буду» .
Сую телефон обратно. Поднимаюсь с пола. Смотрю на себя в зеркало в прихожей.
Там та же серая рожа с синяками под глазами.
— Ты вообще знаешь, чего хочешь? — спрашиваю у отражения.
Оно молчит.
И я молчу. Потому что ответа нет.
Чтобы хоть как-то поддержать папу, решила приготовить ужин. Он вернётся с работы разбитым, а тут горячее, домашнее. Открыла холодильник, порылась в шкафах, что есть, из того и будем готовить.
На кухне колдую час. Мою, чищу, режу, варю. Пюре получается идеальное — воздушное, с кусочком сливочного масла. Солёную красную рыбу выкладываю на тарелку, украшаю укропом. Маринованные огурцы кладу в пиалу, рядом чёрный хлеб ломтиками.
Я смотрю на часы. Семь часов, сейчас он придёт.
Через некоторое время слышу, как ключ поворачивается в замке, как дверь открывается и закрывается. Тяжёлые шаги в прихожей. Пауза, видимо, заметил мои сапоги. Потом шаги на кухню.
Папа останавливается в дверях. Смотрит на стол. На меня.
— Это… ты?
— Я, — киваю. — Садись. Остынет ведь.
— Ты будешь? — кивает он на мою тарелку.
Я качаю головой:
— Не могу. Аппетита нет совсем.
Он смотрит с тревогой, но не настаивает. Ест сам, а я просто сижу рядом. Спустя несколько минут тишины он вдруг говорит.
— Ты её видела, — говорит он больше утверждая, чем спрашивая.
Киваю.
Папа достаёт из кармана пальто пачку сигарет. Красная, дешёвая, «Прима». Я таких лет десять не видела.
— Ты же бросил, — говорю.
— Бросил, — кивает. — Сегодня снова начал.