В дверь постучали. Я вздрогнула. Катя выглянула из кухни, встретилась со мной взглядом, пошла открывать. Через секунду в гостиную осторожно вошла наша соседка снизу, баба Глаша. В руках у неё была тарелка с пышками.
— Девочки, я, может, не вовремя… — начала она, но её взгляд, полный неподдельного беспокойства, говорил сам за себя. Она слышала. Все слышали.
— Ничего страшного, Галина Петровна, проходите, — Катя взяла на себя роль хозяйки. — Кофе будете?
— Давай, но я ненадолго.
Баба Глаша поставила тарелку на стол, её пальцы, испещрённые венами, нервно перебирали край фартука. Она посмотрела прямо на меня.
— Адочка, милая… Я всё слышала, что вчера было. Под окнами-то.
Меня бросило в жар. Стыд, острый и жгучий, вспыхнул на щеках алым цветом. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Муж твой, говоришь? — спросила она тихо.
— Бывший. Скоро будет бывшим.
Баба Глаша покачала головой, и в её мудрых, навыкате глазах читалось бездонное усталое понимание. Не первая. Не последняя.
— Знаю я таких, — вздохнула она. — Любят они, словно цепями. Больно любят. Ты смотри, девочка, не поддавайся. Слова у них сладкие, а за словами — кулаки да запоры на двери.
Она потрепала меня по плечу тёплой, шершавой ладонью.
— Пирожков поешь. Силы береги. А если что — стучаться буду, чтоб знала: не одна.
Мы провели некоторое время вместе, вспоминая прошедшие годы и рассказывая о своей жизни, после чего баба Глаша ушла.
В оставшиеся до моего выхода на работу дни Арсений не подавал признаков жизни. Ни звонка, ни сообщения. Куда он пропал? Меня это уже не волновало. Или я себя в этом убеждала.
Воздух в балетном классе пах старым деревом, пылью и потом. Музыка резала уши, фортепиано билось в агонии. Я полностью отдала себя работе. Пуанты впивались в пол, мышцы горели очищающим огнём. Здесь, среди скрипа репетиционного линолеума и резких окриков концертмейстера, можно было на время забыть. Забыть про лес, про его руки, про всех гипотетических женщин.
— Соколова! Вы что, спите? Чётче! — рёв хореографа, Дмитрия Сергеевича, хлестнул меня.
Я вздрогнула, сбилась с ритма. В зеркале поймала чей-то взгляд. Милана. Первая солистка. Искусственная блондинка с ледяными голубыми глазами и губами, которые всегда были поджаты в полупрезрительной усмешке. Она стояла у станка, идеально вытянув носок, и смотрела не на своё отражение, а на меня.
Мы ненавидели друг друга молча, с самого училища. Она была техничной, красивой, как фарфоровая кукла. А я… как говорила Мария Витальевна, у меня был «невыносимый темперамент, который надо обуздать».