Первым шёл чат со мной. «Любимая». Потом — рабочие чаты: «Галерея Фокус», «Поставщики», «Фотографы». Всё чисто. Всё прилично.
Я листала, листала… И тут увидела чат без названия. Просто «+7…». И последнее сообщение, отправленное три часа назад. От него. Всего одно слово:
«Жду».
Я ткнула в чат. Он открылся. История сообщений… пуста. Удалена. Кроме этого последнего: «Жду». И перед ним — статус «сообщение прочитано».
Телефон, лежащий на тумбочке в коридоре, заорал снова. Я вздрогнула, ударившись плечом о косяк. Чёрт, да отстаньте уже.
Экран светился надписью «Папа».
— Папочка, привет, — во рту всё пересохло, говорить было тяжело.
— Ада, какой‑то голос у тебя странный. У тебя всё хорошо? — отец тут же насторожился.
— Нормально. Просто погода — полный отстой. Ветер, слякоть, настоящая питерская зима, кайф.
— Ты реагируешь на погоду? Не знал. Так, Ада, хватит. Что случилось? С Сеней поссорилась?
— Нет, что ты. Он на работе. Хотелось бы в это верить…
— У тебя что, ревность проснулась?
— Не ревность, пап, а здравый смысл.
— Слушай, давай пообедаем где‑нибудь?
— Спасибо, пап, но, честное слово, не хочу, — прошептала я.
— Так, Ариадна, без отговорок. Через полчаса я за тобой заеду. Будь добра, приведи себя в порядок. Всё. До скорой встречи.
Он бросил трубку. Характерно. Глеб Сергеич никогда не прощался по телефону.
Я осталась стоять посреди прихожей. Я подошла к зеркалу. Да, видок. Бледная, как полотно, глаза огромные, тени под ними синие, будто меня отмудохали. Волосы повисли, как пакля.
«Приведи себя в порядок».
Я прошла в ванную. Включила ледяную воду, плеснула в лицо. Вода стекала за воротник шёлковой блузки, мурашки побежали по спине. Я посмотрела в глаза своему отражению.
— А ну‑ка собралась, — прошипела я сама себе.
Нанесла тональный крем быстрыми, резкими движениями. Подвела глаза чёрным карандашом. Губы накрасила тёмно‑бордовой помадой. Идеально. Маска готова.
Через двадцать пять минут телефон снова завибрировал.
— Спускайся. Я у подъезда.
Я накинула пальто, вышла. Папин тёмный, солидный Mercedes GLE стоял у тротуара, мотор тихо урчал. Я открыла дверь, впустила внутрь волну холода.
— Привет, — сказала я, наклоняясь, чтобы поцеловать его в щёку.
Папина щека была колючей от короткой седой щетины, пахла старым одеколоном «Шипр» и родным запахом папы. Он резко отклонился, схватил меня за подбородок, пристально вгляделся.
— В чём дело? Что с тобой? Заболела? — он ужасно испугался; его карие глаза, обычно спокойные, побежали по моему лицу, выискивая признаки болезни.
— Всё в порядке, пап. Здоровье в норме… Ну, по крайней мере, физическое.