— Арсений, это она тогда мне звонила!
— Ты снова готова поверить кому угодно, но только не мне?
— Приобнял, говоришь… А потом проводил в постель?
— Никакой постели не было! Она ушла через двадцать минут. И я больше её не видел. — Арсений сделал эффектную паузу, давая словам осесть. — А теперь слушай меня внимательно. Мне звонила Мария Витальевна. Ты нанесла Милане телесные повреждения. Я уже говорил с нашим юристом. Это уголовно наказуемо. Статья 116. Она может подать заявление. И она подаст, если ты не успокоишься. Особенно после твоего... спектакля в раздевалке. Ты поняла? Ты влипла в историю, а я пытаюсь тебя вытащить!
Он перекладывал вину. Вот так. Мастерски, как шахматист, делающий виртуозный ход.
— Вытащить? Ещё скажи, что мне придётся извиниться перед ней после рассказа о том, как она ебётся с моим мужем? Нет, Арсений. Даже не думай.
В трубке воцарилась тишина. Даже джаз замолчал. Он выключил музыку.
— Об этом поговорим позже. Сейчас соберись. У тебя завтра... нет, уже сегодня, гастроли. Самолёт в девять утра. Я всё решу с Миланой. Успокойся. Выспись. Я позвоню тебе перед вылетом.
Щёлк. Гудки.
Арсений бросил трубку. Он снова всё перевернул. В животе скрутило от тошноты. Я побрела в ванную, уткнулась лицом в ладони, полные ледяной воды. Потом выпрямилась, посмотрела на своё отражение в зеркале. Серые глаза, огромные на бледном лице. Растрёпанные волосы. И эта зияющая, пурпурная отметина на скуле — печать сегодняшнего вечера.
«Не плачь, — сказала я отражению. — Не смей плакать».
Резкий звук захлопнувшейся входной двери заставил вздрогнуть.
— Ада, ты дома? Это была Катя. Её шаги приблизились, замерли на пороге. — Божечки… Детка, что с тобой? Кто это тебя?.. Она не договорила, просто обняла. И я разревелась. Прямо у неё на плече. Выложила всё. Про раздевалку, про слова Миланы, про его враньё, про угрозу статьей. — Сволочи. Оба. И муженёк твой, и проститутка эта низкопробная. Боже… Какой же он всё-таки мерзотный, расчётливый ублюдок. Она потащила меня на кухню, поставила чайник. А я сидела на стуле и смотрела в одну точку. — И что теперь? — спросила Катя, ставя передо мной кружку. — Собираешься простить? Проглотишь? — Нет, — ответила я слишком быстро, резко. — Но я уезжаю. На гастроли. Нахуй отсюда. В Нижний Новгород. Две недели минимум. А дальше видно будет. — Правильно, — Катя кивнула. — Сваливай. Оттанцуй всё это на сцене. Выплесни. А я тем временем… поговорю с кое-кем. Помнишь, я тебе говорила про того красавца-адвоката? Так вот, у его лучшего друга как раз практика по бракоразводным с подлыми мудаками. Я молчала и с огромной любовью и благодарностью смотрела на свою лучшую подругу. Моя Катя. Мы дружим с первого класса. Она видела меня в самых жалких состояниях: с температурой сорок, с разбитым сердцем после первого предательства, с похмельем после выпускного. И вот мой очередной провал. И она снова здесь. — Спасибо тебе за поддержку. — Заткнись, — она махнула рукой. — Ещё ничего не сделали. Кстати… Твой папа звонил. — Точно, у папы же скоро день рождения! — я на мгновение забыла обо всём. — Я обещала быть, но, чёрт, опять пропущу его праздник. — Ада, послушай, — Катя села рядом со мной. — Может, стоит всё-таки рассказать папе? Он имеет право знать правду. — Нет, — я покачала головой. — Пока не стоит. Он слишком переживает за меня. Пусть это останется между нами. — Хорошо, — Катя обняла меня. — Но помни: ты не одна. Что бы ни случилось, я рядом. — Знаю, — я прижалась к подруге. — Спасибо тебе. — Не за что. А теперь давай собираться. Тебе нужно отдохнуть перед вылетом. И помни: мы со всем справимся. Отрежем Арсению все причиндалы секатором, если будет нужно! — Спасибо тебе за всё. — я слабо улыбнулась. — Глупости. Мы же подруги. А подруги всегда поддерживают друг друга, — Катя улыбнулась в ответ. Я поднялась, пошла в маленькую спальню, включила свет. Комната была такой же, как и три года назад, до замужества. Узкая кровать. Книжная полка, забитая старыми романами и сборниками стихов. Постер «Унесённых призраками» над кроватью. На тумбочке — фотография мамы. Она улыбалась, молодая, красивая,