— Ада, ты жжёшь, — усмехнулась Екатерина. — Оставить её на обочине, показать, что она не в счёт… Это, наверное, больнее, чем если бы ты её в центр поставила. Она же так хотела быть главной.
— Не жгу. Просто… хватит молчать.
Лёха убрал телефон.
— Значит, так и сделаем. Я завтра принесу распечатки, посмотрим, как они ложатся в свет. Надо будет ещё подписи придумать, но это мы потом.
— Подписи? — я нахмурилась. — Какие подписи?
— Ну, названия. Каждая фотография должна что-то значить. Это же не просто снимки, это история. Твоя история.
— Я подумаю.
— Вот и отлично.
Катя встала, потянулась.
— Ну, мы, пожалуй, пойдём. А то засиделись, тебе отдыхать надо.
— А я не устал, — буркнул Лёха.
— Тебе не говорили, что больным нельзя надоедать? — Катя подхватила его под руку. — Пошли, пошли. Завтра придём, принесём готовые макеты, посмотрим, что к чему.
— Может, я останусь? — спросил Коля.
— Оставайся, — ответила я.
— Остаётся, — подтвердила Катя. — А мы сваливаем. Пока, Ада. Не скучай.
Она чмокнула меня в щёку, толкнула Алексея в плечо, и они вышли.
Коля пододвинулся ближе, поправил одеяло.
— Ну что, — произнёс он. — Ты как?
— Не знаю, — я откинулась на подушки. — Как-то странно. Как будто я не я.
— А кто?
— Не знаю. Кто-то, кто решает, кому жить, а кому нет. Если мы выставим эти фотографии, то разрушим чужую жизнь.
— Мы это делаем, чтобы рассказать правду, — поправил Коля. — Разрушать чужую жизнь — это его выбор. А твой — перестать молчать.
— А если я потом пожалею?
— Пожалеешь — будем жалеть вместе, — он улыбнулся. — Но, Ада, ты же знаешь, что это правильно.
— Знаю.
— Ну вот.
Я думала о выставке, о фотографиях, о том, что будет, когда всё это выйдет наружу. И не боялась. Потому что рядом был человек, который сказал, что если что, меня поддержит. И мне казалось, что с ним я готова ко всему.
— Коля, — потрогала его за руку.
— М?
— Просто хотела убедиться, что ты не сон.
Он усмехнулся, притянул меня ближе.
— Я реальный, — сказал он тихо. — И я с тобой. Запомни это.
Я кивнула. И закрыла глаза.
Лёха пришёл на следующий день с большим плоским пакетом. Катя пнула его в плечо, когда он входил.
— Ты что, с картинами припёрся?
— С художествами, — усмехнулся он. — Специально для Ады.
Он аккуратно выложил распечатки на мою кровать. Двенадцать листов, глянцевых, тяжёлых, от них пахло типографской краской. Их спины. Людей, которым я когда-то верила. Теперь они просто тени на снимке.
— «Запах чужого парфюма», — сказала я. — Он всегда возвращался домой с чужим запахом, а я делала вид, что не замечаю.
— Хорошо, — кивнул Алексей.