Не в форме. Это называется «не в форме», когда у тебя муж трахается с мачехой?
Костя кивает, берёт меня за талию. Я чувствую его пальцы через тонкую ткань репетиционной пачки и вздрагиваю. Он тут же отдёргивает руку, будто обжёгся.
— Всё нормально? — тихо спрашивает.
— Всё нормально, — автоматом отвечаю я.
Вру. Всё хуёво.
Начинаем снова. Музыка льётся, я делаю шаг, разворачиваюсь, Костя подхватывает… и в следующую секунду мы оба летим на пол. Он пытается удержать меня, но я иду не туда, сбиваю его с оси, и мы грохаемся вместе. Я падаю на колени, он рядом, матерясь сквозь зубы.
— Твою мать! — орёт Мария Витальевна. — Соколова, ты что творишь?! Ты куда пошла?! Тебе налево, а ты направо, ты Костю сбила, он чуть с тобой не полетел, идиотизм!
Я сижу на холодном полу, смотрю на свои руки. Ладони красные, содрала кожу. Колено саднит. Вставать не хочется. Вообще не хочется.
— Вставай давай, — Мария Витальевна уже рядом, нависает надо мной. Ей под шестьдесят, она видела в своей жизни всякое, но сейчас в её глазах что-то новое. Не злость. Жалость. Это ещё хуже.
— Перерыв, — вдруг говорит она Косте. — Иди, покури пока.
Костя исчезает. Мария Витальевна присаживается рядом на корточки. Юбка дорогого костюма пачкается об пол. Ей плевать.
— Что у тебя случилось, Соколова?
— Ничего, — гляжу в сторону.
— Ты считаешь, я слепая? — жёстко говорит она. — Я спрашиваю, что у тебя случилось, потому что ты, блядь, через две недели танцуешь премьеру, а сейчас выглядишь как зомби. Говори.
— Личная жизнь, — выдавливаю.
— Личная жизнь, — усмехается она. — Дорогая, у всех личная жизнь. Ты думаешь, я на сцену выходила без проблем? У меня муж пил, сын наркоманил, я танцевала «Лебединое» с температурой сорок. И не падала. Потому что была профессионалом.
— Я не могу, — говорю тихо.
— Можешь. — Она встаёт, отряхивает колени. — Но сегодня не будешь. Езжай домой. Отлежись. Завтра чтоб как огурчик. Ясно?
Киваю. Поднимаюсь, ноги ватные.
В гримёрке переодеваюсь минут двадцать. Не могу застегнуть молнию на пуховике, дёргаю, чуть не рву ткань. Смотрю на себя в зеркало: лицо серое, под глазами синяки, на лбу испарина. Красавица.
К папе надо. Проверить, как он. После последнего разговора я за него переживаю.
В такси называю адрес, откидываюсь на сиденье. За окном всё тот же Питер, всё тот же снег, всё та же серая каша под ногами. Водитель молчит — и слава богу.
Дверь папиного дома открыта. В прихожей тихо. Только часы тикают.
И вдруг — звук из спальни. О боже, какое-то дежавю. Шаги. Скрип двери шкафа.
Я замираю.
Из спальни выходит Лика.