Затем — резкое угасание. Экран темнеет, лишь редкие искры пробегают по затухающим синапсам. Смерть.

Но через несколько секунд в стволовой части мозга появляется красное свечение. Оно расползается как инфекция, создавая новые, примитивные связи. Базальные ганглии вспыхивают алым, формируя простейшие импульсы движения. Высшие функции остаются тёмными.

Новый организм активирован — но это уже не человек... Где спустя секунду в мозг входит в пуля.

— Блять! — воскликнул Теодор.

Я обратил внимание на вирусолога, и, судя по печали в его глазах, этот человек был ему дорог.

— Мне жаль, — тихо произнёс я, но Эдвин Дженнер меня услышал.

Он взглянул на меня с печалью и кивнул.

— Да, мне тоже. Можно сказать, она пожертвовала собой, чтобы мы увидели это. Ладно, может быть, вы немного отдохнёте, а я проверю вашу кровь.

— Я могу предположить, что все мы заражены. Хотя если вы надеетесь найти у кого-то антитела, то это понятно...

Мужчина, который не успел подняться с места, замер.

— Так я понимаю, вы знаете, что все мы обречены, и что спасения нет.

— Эй, слушай, не гони, — Ти-Дог даже замахал руками, — нагнетай жуть.

— Я не нагнетаю, вы сами должны понимать, что рано или поздно мы обернёмся одной из этих тварей...

Похоже, доктор совсем отчаялся, смирился со своей судьбой и, кажется, готов наложить на себя руки... Да только вот такого специалиста, как он, терять не хочется. Он вирусолог, наверняка также хорош в фармацевтике, да и как доктор он может выступить вполне неплохо. Этот человек нужен людям.

— Тео, сходи пока отдохни, мне нужно поговорить с Эдвином.

Ти-Дог с недоверием посмотрел на меня, а затем, тяжело вздохнув, поплёлся в столовую. Было видно, что ему не понравилось, как я поступил, словно он неразумный ребёнок и отправил его, чтобы он не мешал взрослым дядям разговаривать. Хотя он вроде понимает, что такие беседы лучше проводить в приватной обстановке.

— Слушай, Эдвин, я так понимаю, ты для себя уже всё решил.

— А ты довольно проницательный.

— Нет, скорее просто, смотря на тебя, я вижу себя. Мне тоже приходилось терять тех, кого я любил, и я тоже был готов наложить на себя руки, и иногда мне этого действительно хотелось.

— И что же тебя останавливало?

Я взял бутылку вина и сделал пару глотков.

— Я её сам до сих пор не знаю, что меня останавливало. Может быть, страх, а может быть, банальная упёртость, или нежелание уходить так просто... Её звали Николь... У нас должна была быть свадьба, но...

Я вновь приложился к бутылке. Вроде бы и прошло много лет, но воспоминания эти были до сих пор неприятны.