Девочка не моргнув глазом смотрела на него. И в её взгляде не было ни страха, ни торжества. Было только спокойное ожидание.

Из темноты за окном, сквозь свист ветра в разбитом стекле, донёсся ровный, лишённый всякой интонации голос.

— Клементина. Отойди от окна.

А потом, тяжёлыми, мерными шагами, в свет, падающий из разбитого окна, шагнула фигура. В сполохах света были видны очертания массивного каркаса на спине, искажающего силуэт человека, делая его похожим на какого-то механического горбуна. В его руке, вытянутой вперёд, светился синим светом треугольный раструб, нацеленный прямо в центр комнаты. Прямо на Брендана.

Дядя Айзек пришёл.

Время, казалось, растянулось, как карамель. Бернард, как оказалось, — замер на долю секунды, глядя на своего брата, превратившегося в кровавый трофей на стене. Шок сменился первобытным, паническим инстинктом.

С рыком, больше похожим на визг, он рванулся в сторону, к Лизе. Его рука впилась в её плечо, швырнув девушку перед собой как живой щит. Холодное дуло пистолета вдавилось ей в висок так, что кожа побелела.

— НЕ ПОДХОДИ! — его крик был хриплым, полным ломкой истерики. Он пятился вглубь комнаты, таща за собой Лизу. — Слышишь?! ОДИН ШАГ — И ЕЙ КОНЕЦ! МАРТА! МАТЬ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ГДЕ ТЫ?!

Его вопль был ответом на звук из коридора. Не выстрел. Что-то другое. Резкий щелчок, за которым последовала ослепительная вспышка, блеснувшая в дверном проёме. И сразу после — короткий, оборванный крик. Женский. Не крик ярости. Крик внезапной, жгучей боли. А потом — тяжёлый, глухой удар о пол чего то тяжёлого, словно кто то упал.

Бернард замер. Его глаза, дикие от ужаса, метнулись к двери, а потом обратно к фигуре в окне.

— Что ты сделал?! — заорал он, слюнявя ствол пистолета. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С НЕЙ?!

Айзек не ответил. Его лицо в тенях было нечитаемым. Но его намерение было ясно как день.

Три ярко-синие точки от лазерных целеуказателей дрожали в воздухе. Все сошлись в одну небольшую линию, пылающую прямо по центру лба Бернарда. Прямо над переносицей. Так близко, что он чувствовал их невидимое, обжигающее обещание сквозь кожу.

— Ты её отпустишь, — произнёс Айзек. Его голос был ровным и лишённым всякой ярости. От этого он звучал в тысячу раз страшнее любого крика.

Бернард дёрнул Лизу ещё ближе, его собственное тело дрожало так, что зубы стучали.

— Я... я её убью! Я сделаю это! — выкрикнул он, но в его голосе уже не было угрозы. Был только животный страх загнанного зверя. Он видел брата на стене. Слышал последний крик матери. Он понимал, что стоит перед чем-то, что не боится его пистолета. Перед чем-то, что считает его не человеком. И три точки на его лбу не дрогнули ни на миллиметр.