Бен уже всерьёз думал пойти к реке и набрать воды. И тут его взгляд упал на одну из дверей.

Туалет.

Он открыл дверь, зашёл, подошёл к сливному бачку. Снял крышку.

Внутри была вода, пусть не сильно чистая, но за то полный бачок.

Бен чуть не заплакал от облегчения. Он нагнулся, зачерпнул ладонями, начал пить жадно, захлёбываясь, расплёскивая вокруг. Пил долго, пока в животе не заурчало.

Потом выпрямился, вытер рот рукавом и вдруг рассмеялся. Тихим, хриплым, почти беззвучным смехом.

— В унитазе, — сказал он сам себе. — Я пью воду из унитаза.

Смех перешёл в кашель, кашель — в дрожь. Бен прислонился к стене, закрыл глаза.

Жить захочешь и не такое будешь пить.

Бен начал лихорадочно соображать, где бы раздобыть лекарства и вспомнил про комнату, где висел ходячий. Вроде бы там была какая-то мебель, в потёмках он толком не разглядел.

Он двинулся, опираясь на стену, ноги не слушались, голова кружилась, каждый шаг давался с трудом, наконец он добрался до комнаты, где дверь была подпёрта комодом, который сам вчера поставил, на случай если ходячий вырвется из петли.

Бен осмотрел комод, но внутри пусто. Какие-то бесполезные побрякушки, резинки для волос, связка ключей... Ни лекарств, ни даже бинта.

Он с большим трудом отодвинул комод и вошёл в комнату.

Ходячий висел на том же месте, не дёргался, не хрипел, только чуть покачивался. Бен обошёл его по широкой дуге, держась у стены, и увидел в дальнем углу небольшую тумбочку.

Он уже потянулся к ней, когда ходячий вдруг открыл глаза.

Мёртвые, жёлтые, пустые... но смотрящие прямо на него. Тварь не хрипела, не рычала, ведь верёвка не позволяла. Только медленно, очень медленно, протянула руки в его сторону. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто всё ещё пытались схватить ускользающую жизнь.

Бен старался не спускать с него глаз. Он открыл тумбочку, нашарил пластиковую коробку, поставил наверх. Крышка открылась, а внутри были таблетки. В одном из упаковок он узнал жаропонижающее, такое же давали ему в детстве, когда он лежал с температурой, и мать сидела рядом, гладила по голове, шептала: «Ничего, сынок, всё пройдёт».

Матери больше нет... И никто не гладит по голове.

Бен закинул две таблетки в рот, проглотил не запивая. Горло обожгло, но он не обратил внимания, усталость навалилась с новой силой и он сполз по стенке вниз, сел на пол, уставился на ходячего.

Ходячий смотрел на него.

— Знаешь... — голос Бена сорвался. — Может, быть ходячим не так уж и плохо. Вы не чувствуете ни холода... ни страха... И вы не трусы... Как я.

Слёзы потекли по щекам, но он не вытирал их.