Эля продолжила разглядывать своё лицо в зеркале, выискивая несуществующие несовершенства, а я – копошиться в конспектах. Вот только в груди было как-то неспокойно. Сердце сжималось и билось чуть быстрее, чем обычно. И мне очень хотелось, чтобы Матвей прислал мне хотя бы коротенькое сообщение. Но, к сожалению, в сети он был уже более шести часов назад.
Нужно было отработать припев, и я приехал в студию. Работать с голосом я предпочитал один, а потом уже с парнями перекладывать на музыку.
Но студия оказалась не пуста. Стас был здесь.
Он сидел с гитарой на диване, не потрудившись включить верхний свет и ограничившись только боковой подсветкой вдоль стены с колонками.
– Привет, брат, – кивнул он мне, не отрываясь от медленного перебора струн.
У Бонаева явно случилось какое-то дерьмо. Он может быть каким угодно – отбитым, слишком весёлым, до трясучки бесить сарказмом и пребывать в ярости, в которой крушить всё вокруг себя. Не зря его многие называют коротко и ёмко – Отмороженный. Но вот так – разбитым и в печали, я его видел пару раз. И оба были связаны с его семьёй.
Стас в принципе не склонен к одиночеству и не прячется обычно в себя. Он из тех, кто выливает свою ярость прилюдно. А значит, что-то реально его пришибло.
– Привет, Стас, – я стащил с плеч куртку и прошёл в студию. Свет включать не стал, но щёлкнул пультом, запуская вторую линию подсветки, а то уж совсем ни черта не видно.
– Пиво будешь? – он кивнул на две закрытые бутылки, что стояли рядом на журнальном столике. Третья и четвёртая были открыты, одна пустая, вторая – на две трети.
– Не планировал, но можно, – я пожал плечами и, достав ключи, открыл одну бутылку с громким хлопком.
Бонаев молчал. Перебирал струны и явно о чём-то думал, втыкая в одну точку на полу.
– Рассказывай, – я сделал глоток и поморщился. Пиво горчило, я такое не очень любил.
– Отец в городе. – Стас ответил ровно, но в этом-то и крылась загвоздка. Он обычно очень эмоционален. Сейчас же было ощущение, что сдерживание эмоций – накал перед взрывом.
Я сморгнул, встряхнув головой.
Странно, но я… кажется, я чувствовал его напряжение. Не считывал, как обычно, а именно чувствовал. Фрагментами, дёрганными, прерывающимися кусками, но точно чувствовал.
Парней из детдома и ребят из группы я изучил настолько, что считывал их уже на автомате, почти не подключая сознательную часть. Но сейчас было… иначе.
– И ты, кажется, не особенно рад его видеть, верно?
Бонаев вскинул глаза, и струна дала оборванный резкий звук.
– Я бы этого ублюдка вообще не видел, – проговорил сквозь зубы, и меня обдало вибрацией его злости. – Но, к сожалению, придётся.