Это был прямой, безжалостный удар ниже пояса. Юсупов резко побледнел, его рука сжалась на серебряном набалдашнике трости так, что я отчетливо услышал хруст.
Несколько долгих, напряженных секунд князь и простой деревенский мужик стояли молча, глядя друг другу в глаза. Противостояние, конечно, фееричное.
Воздух между ними, казалось, трещал от ненависти. Потом Юсупов резко, на каблуках, развернулся.
— Вы еще пожалеете об этом, Распутин! Клянусь Богом, пожалеете! — бросил он через плечо, его голос срывался от бешенства.
Феликс быстрыми, пружинистыми шагами прошел к выходу, едва не сбив с ног застывшую в дверях Дуняшу.
А потом на его пути оказался я. И вот тут произошло нечто крайне странное. Юсупов сбился с шага, уставившись мне в лицо изумленным, даже наверное, очень сильно ошарашенным взглядом. Однако тут же взял себя в руки и, переступив порог, вышел из квартиры.
Через минуту послышался шум отъезжающего автомобиля.
В комнате еще несколько мгновений стояла мертвая тишина, потом просители разом выдохнули и испуганно, возбужденно загомонили, перешептываясь и оглядываясь на Распутина.
Дуняша торопливо, размашисто перекрестилась на образа. Распутин постоял немного, глядя на закрывшуюся дверь, провел рукой по бороде, потом тяжело вздохнул, словно сбрасывая с себя напряжение, и повернулся к оставшимся посетителям, возвращая на лицо маску усталого сострадания:
— Ну, кто тут следующий со своей бедой?.. Подходи, матушка, рассказывай…
Я же стоял в углу, прижавшись к стене, и пытался переварить случившееся.
Никто не заметил этого, потому что никто не видел лица Юсупова в тот момент, когда наши с ним взгляды встретились. Но прежде, чем покинуть квартиру Распутина, князь практически одними губами прошептал мне:
— Завтра. В полночь. «Мавритания».
После ухода Юсупова время пролетело как-то слишком быстро.
Я помогал Дуняше, мысленно проклиная Распутина за его доброту. Потому что сегодня и правда оказался день для приема всех желающих. Соответственно, под «всеми желающими» подразумевались обычные люди.
Это было похоже на строчку из старого детского стихотворения. Приходи ко мне лечиться и корова, и волчица, и жучок, и червячок. То есть к Гришке в этот день дуром пёрли все, начиная от деревенских баб с мужиками, заканчивая городскими обедневшими дворянами.
Убирать за ними приходилось сразу, иначе вечером мы бы с Дуняшей окуклились от вымывания грязи, которую эти прекрасные, но не особо сообразительные люди несли на своих ногах килограммами. Видимо, мысль о том, что ноги не мешало бы обить внизу, никому в голову не приходила.