Но Распутин уже закусил удила. Возможно, сказалась усталость после тяжелого дня и столкновения с Юсуповым, возможно, ему просто хотелось сбежать от этой душной квартиры, от бесконечных просителей и собственных невеселых мыслей. Он грубо оттолкнул Дуняшу в сторону.

— Прочь с дороги, старая! Сказал — пойду!

Гришка рванул дверь и, не оглядываясь, шагнул на лестничную клетку. Молодой барин с кривой усмешкой последовал за ним, бросив на Дуняшу презрительный взгляд. Дверь захлопнулась.

Дуняша осталась стоять посреди коридора, растерянная и униженная. Потом она всхлипнула, закрыла лицо руками и быстро ушла к себе в каморку.

Прошло около часа. В квартире стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да редким скрипом половиц. Я сидел на своем тюфяке, снова и снова прокручивая в голове события дня. Вместо того, чтоб присниться, ситуация наоборот становится все более запутанной.

Внезапно дверь каморки отворилась. В чулан протиснулась Дуняша, заплаканная, с покрасневшими глазами, но уже без прежней ярости. В ее взгляде была только тревога и какая-то безнадежность. Я даже слегка прибалдел от того факта, что злобная мегера умеет испытывать настоящие человеческие эмоции. Да ещё и плакать!

— Ванька… — начала Дуняша непривычно тихо, ее голос дрожал. — Слышь, Ванька…

Я поднял голову.

— Сходи, найди его, а? — попросила она, глядя на меня умоляюще. — Пропадет ведь, ирод окаянный… Натворит делов спьяну, потом не расхлебаешь… Найди, Ванька! Приведи домой, пока не поздно! Христом-богом молю!

Она смотрела на меня с такой отчаянной надеждой, что я невольно почувствовал укол чего-то похожего на жалость.

Конечно, я мог бы припомнить злой бабе вчерашний день и ее поведение, но не стал. Ситуация давала мне шанс — найти Распутина, увидеть его в «неформальной» обстановке, даже помочь… Это могло сыграть на руку.

— Хорошо, — кивнул я, поднимаясь. — Попробую сыскать. Знать бы только, куда они направились…

— Куда… куда… — Дуняша махнула рукой. — По кабакам известно… «Яр», «Медведь»… Где еще эта публика обитает… Ищи, Ванька! На тебя одна надежда!

Я молча кивнул, натянул свою потертую тужурку и вышел.

В кармане лежало несколько мятых купюр и пару серебряных монет, которые отсчитала мне дрожащими руками Дуняша. Для того, чтоб разыскать и вернуть «старца», пока он не наломал дров, фурия даже не поскупилась на финансовые вложения в это мероприятие.

Я вышел на проспект и поежился. Вечерний Петербург окутывала промозглая свежесть, пахло сыростью Невы и угольным дымом.

Редкие газовые фонари отбрасывали длинные, пляшущие тени на мокрые булыжники мостовой, выхватывая из темноты то пролетку, то силуэт запоздалого пешехода, то сверкающие витрины дорогих магазинов, уже закрытых на ночь. Город жил своей таинственной, ночной жизнью.