Драгоценности⁈ Каменья⁈
В первые секунды я не сразу понял, о чем вообще говорит этот придурок. А потом меня словно прострелило догадкой.
Вот оно что! Значит, я был прав тогда, в конюшне — дело вовсе не в паре банок консервов или куске мыла из лавки. Ванька, в чьем теле я застрял, похоже, действительно вляпался во что-то куда более серьезное, связанное с драгоценностями купца. Или не купца… Не важно. Главное — Ванька умудрился насадить что-то крайне ценное. Иначе с чего бы приказчику савраской бегать по городу.
— Извозчик! — истошно заорал Прошка, оглядываясь на улицу в поисках пролетки. — Сюда! Держи вора! В полицию его свезу!
Естественно, ни в какую полицию «свозить» Порошка меня не собирался. Орал он на весь Петербург исключительно на тот случай, если вдруг я начну сопротивляться или что-нибудь орать в ответ.
Приказчик рассудил, что из двух орущих прохожие быстрее поверят тому, который выглядит поприличнее с точки зрения финансового благосостояния. По той же причине он использовал волшебное слово «участок». Опять же, чтоб у прохожих не было сомнения, что здесь вершится справедливость.
Уже дважды в течение пары часов меня принимают за идиота. Сначала Дуняша со своими медяками, теперь — Прошка, сволочь и садист. Потому как голосить и пытаться перекричать Прошку я стал бы лишь в приступе внезапного идиотизма. Очевидно же, словами с этим придурком не договориться.
Его хватка усилилась, пальцы больно впивались в предплечье. Он упорно пытался заломить мою правую конечность, собираясь сразу лишить меня возможности сопротивляться.
Но тут, как частенько бывает в подобных случаях, что-то пошло не так. Естественно, для Прошки.
Сработал рефлекс. Не мой, не Игоря Пряхина, выросшего в интеллигентной семье, а потому всегда решавшего конфликты словами. Игорь с детства считал, что драка — дело не благородное. Нет, это был рефлекс Ваньки, знакомого с уличной «дипломатией», где аргументы используются конкретные и очень понятные.
Мой кулак, движимый чистым инстинктом, выстрелил снизу вверх. Костяшки с глухим, влажным хрустом врезались в отвисшую челюсть Прошки. Тот крякнул, изо рта брызнула слюна вперемешку с кровью, глаза выпучились от боли и шока. Пальцы, секунду назад впивавшиеся в мою плоть, мертвой хваткой, разжались.
— Ах ты ж сучий потрох! — проревел приказчик, отшатнувшись и ухватившись за разбитую челюсть.
По идее, нормальный человек уже бы задумался в этот момент о правильности своих действий. Однако, Прохор, видимо, придерживался принципа: «Слабоумие и отвага — наше все», а потому бросился вперед, как разъяренный бык.