— Григорий Ефимыч! — выдохнул я. Треск ломающейся двери в прихожей становился всё громче. — Они здесь! Люди князя! За мной… или за вами… Или за нами обоими! Я должен срочно вам кое-что рассказать.
Распутин медленно поднял на меня глаза, ожидая продолжения. В них не было страха или подозрения, только глубокая, всепонимающая печаль. Или что-то похожее на принятие судьбы. Я даже слегка растерялся. Он сейчас вообще не был похож на самого себя. Вот конкретно в данный момент, передо мной, пожалуй, сидел настоящий «старец».
— Я знаю, Ванька. Пришёл твой час. И мой… скоро. — Произнёс он совершенно спокойным голосом. — Говорил же… Помрет сегодня кто-то.
— Нет! Не про то вы говорите! — выкрикнул я. Мне нужно было, чтобы он услышал. Чтобы понял. Чтобы, возможно, поверил. — Я… я всё расскажу! Только выслушайте! Умоляю!
Я начал говорить — быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, боясь не успеть. Боясь, что дверь сейчас слетит с петель, и всё закончится.
Я рассказал ему всё. Что я не Ванька, уличный воришка. Что я — человек из будущего, из другого мира, попавший в это время и в это тело случайно. Рассказал про технологии, про то, что станет с Россией, про революцию, про гибель царской семьи. Про последующие десятилетия. Само собой, вспомнил Великую Отечественную. Куда без этого. И сам же подумал, черт… А ведь мы смогли тогда победить, потому что были именно такими, какими были. Потом в очень сокращенном варианте упомянул далёкое будущее. И развал Советского Союза, и годы, которые уйдут на восстановление разрушенной страны.
Распутин слушал молча, не перебивая, его лицо было непроницаемым; лишь пламя свечи отражалось в глубоко посаженных глазах. Я видел, как желваки ходят на его скулах. Но это было единственное проявление хоть какой-то эмоциональности с его стороны.
И наконец, я рассказал ему о нём самом. О его влиянии, о ненависти, которую он вызывал. И о том, как он умрёт. Отрава, пули, ледяная вода Мойки… Я рассказал ему о Юсупове, о Пуришкевиче, о Великом князе Дмитрии Павловиче. О том, как именно, кто и почему его убьёт.
Когда я закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только треском ломаемой двери в прихожей, натужными криками «революционеров» и моими собственными судорожными вдохами. Распутин долго молчал, глядя на пламя свечи. Затем он медленно поднял на меня взгляд. Его глаза были влажными, но в них горел какой-то новый, странный огонь.
— Значит… из будущего, говоришь… — голос Гришки был тихим, но твёрдым. — И всё это… правда?
— Чистая правда, Григорий Ефимыч. Клянусь всем, что у меня есть.