Однако, я сразу же тряхнул головой, отгоняя подобные нелепые размышления. Надо разобраться для начало с драгоценностями. А там — поглядим.
Следующие два дня обернулись форменной пыткой — медленной, тягучей, с аккуратным поджариванием моего и без того мающегося сознания на углях неопределенности.
Мучительное ожидание развязки, больше напоминающее ожидание приговора, перемежалось лихорадочными, до смешного тщетными попытками найти хоть какое-то решение.
Срок, установленный князем Юсуповым, неумолимо истекал завтрашним днем, а в наличие не имелось ни драгоценностей, ни какой-либо важной информации, способной убедить князя в моей лояльности и преданности. Хоть бери, садись и сочиняй сам эти интриги, заговоры, происки врагов империи.
Между прочим, я бы, может, и сочинил, но что? Имена знал только громкие, заявленные в отечественной истории, но именно в 1913 году ничего мало-мальски интересного не происходило. Особенно, связанного с Гришкой. Нет, недоброжелатели вокруг него кружили постоянно, но это далеко не те сведения, которых ждёт Юсупов. Ему требовалось что-то важное, что-то значимое. Факты, которыми можно прижать Распутина.
В итоге я лишь старательно изображал из себя идеального слугу — прилежного, незаметного, с выражением вселенской преданности на лице.
Впитывал, как губка, всю ту муть, что происходила в квартире, запоминал имена, что звучали во время Гришкиных «приемов», и обрывки разговоров, которые часто больше походили на бред.
Несколько раз, пользуясь моментом, когда «батюшка» либо удалялся на службу в храм, либо принимал какого-то очередного «дорогого гостя», я проскальзывал в его комнату под благовидным предлогом — то пыль протереть, то «случайно» уронить что-то. Бегло осматривал стол, заваленный бумагами, которые как правило оказывались счетами из трактира, а вовсе не государственными тайнами. Заглядывал под кровать, ощупывал массивные оклады икон. Все тщетно.
Никаких тебе тайных ящиков, никаких компрометирующих бумаг, завернутых в атласную ленточку. Выходит, и правда Распутин свой нос в дела империи не совал. До лампочки ему были эти дела.
Доложить Юсупову было, по сути, нечего, кроме того, что Распутин периодически много пьет, к нему ходят всякие люди, некоторые совсем странные, и Дуняша выглядит так, будто готова меня кастрировать серебряной вилкой при первой возможности. Вряд ли это тянуло на информацию, способную отсрочить мою… э-э… грустную перспективу.
Кстати, о Дуняше. Она превратилась в настоящего Цербера, только без трех голов и с гораздо более пронзительным взглядом. Постоянно рядом, постоянно следит. Иногда мне казалось, что она не просто подозревает, а знает что-то, чует мою внутреннюю панику и ложь, витающую в воздухе, как запах перегара из комнаты «батюшки», который каждый вечер вдруг начал «принимать на грудь».