подъездную дорожку.
Пустую подъездную дорожку.
Раньше там стояла ее машина. Она парковала ее под углом, всегда чуть криво, потому
что никак не получалось заехать в узкие ворота гаража и я подшучивал над этим.
А теперь там пусто.
Опираюсь лбом о холодное стекло. Закрываю глаза.
Рая.
Вернуть нельзя. Я знаю это. Слишком поздно. Но отпустить... тоже не могу.
Потому что она моя. Всегда моей была и будет.
— Папа? — тихий голос за спиной заставляет меня обернуться.
Я до сих пор не могу привыкнуть к этому слову. Папа. Звучит как-то неправильно. Я
хотел до одури дочку от любимой женщины, чтобы на нее похожа была, мечтал о
маленькой копии Раи, а получил девочку от другой женщины.
— Почему не спишь? — спрашиваю. — Уже поздно, а завтра в школу.
Лида стоит в дверях, прижимая к груди тетрадку. Волосы растрепаны, на ногах тапочки,
которые мы купили на прошлой неделе. Розовые, с зайцами. Она смотрит на меня
неуверенно, будто боится, что я разозлюсь на нее и накричу.
— Я... я не могу сделать домашнее задание, — говорит она тихо. — Не получается задачу
решить. По математике. Весь день пыталась. Можешь помочь?
Смотрю на нее. Маленькая. Худенькая. С этим виноватым выражением лица, как будто
просит о чем-то запретном. И думаю: если бы у нас с Раей была дочь, домашку с ней
делала бы Рая. У нее хорошо получается общаться с детьми, учить их чему-то. Я часто
наблюдал, как она с племянниками возится — Наташей и Васей. Сидит с ними на полу,
объясняет что-то с таким терпением, с такой любовью. Они к ней липнут, как к родной
матери.
А я... я не умею. Никогда не умел. С детьми вообще не понимаю, как разговаривать.
— Садись за стол, — говорю, кивая на стул напротив. — Посмотрю твою задачу.
Лида осторожно подходит, садится. Кладет тетрадку на стол, открывает на нужной
странице. Я придвигаюсь ближе к себе.
Задача совсем легкая, первый класс же всего. Надо бы объяснить. Показать, как решать.
Научить, чтобы в следующий раз она сама справилась.
Но я просто беру ручку и начинаю писать ответ.
— Вот, — говорю, отодвигая тетрадку обратно к ней. — Все.
Лида смотрит на исписанную страницу. Потом на меня.
Молчит несколько секунд. Потом тихо спрашивает:
— Папа, почему ты грустишь?
Я застываю. Смотрю на нее, не зная, что сказать.
— Мы ведь наконец-то вместе, — продолжает она, и в ее голосе столько надежды, что
становится физически больно. — И можем каждый день видеться! А ты грустный
постоянно!
Каждый день.
Она говорит это так, будто это что-то хорошее. Будто это то, чего мы оба жаждали.
А я сижу и не знаю, что ответить. Потому что не могу сказать маленькой девочке