* * *

Краснов пришёл к началу — начальник воскресной школы, соавтор всего этого дела по своей, просветительской линии.

Он был возбуждён, как бывает возбуждён человек, увидевший наконец воплощённым то, о чём долго мечтал. Воскресная его школа учила взрослых рабочих по воскресеньям; фабричная будет учить их детей по будням. Вместе они охватывали два поколения разом — и Краснов, отдавший просвещению всю свою непростую, ссыльную, поломанную жизнь, смотрел на входящих детей так, как смотрит сеятель на первые всходы.

— Павел Андреевич, — сказал он мне тихо, — вы понимаете, что сегодня происходит? Это ведь не школа открывается. Это разрывается круг. Эти дети — первые в роду, кто выйдет грамотным. А грамотный человек уже не вернётся в ту тьму, из которой вышел. Он другого захочет для своих детей. И через три поколения здесь будут не те люди, что сейчас. Совсем не те. Мы сегодня не азбуку начинаем учить. Мы будущее закладываем — вот этими тридцатью двумя, из которых придёт двадцать пять.

— Двадцатью пятью, Александр Кириллович, — поправил я. — Но вы правы. Так и есть.

— А знаете, что меня держит? — продолжал Краснов, понизив голос, как говорят о выстраданном. — Меня в ссылке держала эта самая мысль. Я ведь, Павел Андреевич, по молодости в большое верил — в переворот, в то, что разом всё переменим. И поломали меня за это, и поделом отчасти: разом ничего не переменишь, разом только ломают.

Он помолчал, глядя в окно, за которым рассаживались по скамьям дети.

— А в ссылке, в глуши, выучил детишек у попа местного грамоте от скуки — и вдруг понял: вот оно. Не разом, а по азбуке. Не переворотом, а школой. Один грамотный мужик прочнее десяти прокламаций: прокламацию прочёл и забыл, а грамоту получил — и она при нём навсегда, и при детях его. Вот тогда я и переменился. Из тех, кто хотел разом, стал тем, кто хочет по азбуке. И, ей-богу, по азбуке вернее.

— Вернее, — согласился я. — И дольше. Но дойдёт.

— Дойдёт, — кивнул Краснов. — Не при нас, может. Но дойдёт.

Я слушал его и думал, что Краснов своей поломанной, ссыльной дорогой пришёл к тому же, к чему я — своей: что Россию не переделать указом сверху и не взорвать снизу, а можно только медленно вырастить, по школе, по кирпичу, по человеку. Он шёл к этому через тюрьму и крах молодых надежд; я — через смерть и чужую жизнь. Дороги разные, а пришли в одно место — к двум протопленным комнатам на Торговой, где сегодня двадцать семь детей начинали с «аз».

Я не стал говорить Краснову, что знаю, чем кончится тот путь, на который встают сегодня эти двадцать пять, — что грамота, и просвещение, и «другого захотел для своих детей» через те самые три поколения приведут Россию не только к свету, но и к большой крови, и что внуки этих детей будут уже не благодарными учениками, а теми, кто сметёт и меня, и Варвару, и весь этот уклад. Я это знал — оттуда, из своего невозможного знания. Но я не имел права это знание поставить против сегодняшнего дня. Потому что выбор был не между светом и тьмой с кровью, а между тьмой — и светом, за который, может быть, придётся когда-то заплатить кровью. И всякий честный человек выбирает свет, даже зная цену. Тьма дешевле, да в ней не живут. Я выбрал свет. Пусть платят потом, если придётся, — но сначала пусть будет свет.