— Готовы, Симон Афанасьевич? — спросил я.

— Готов, Павел Андреевич, — ответил он. — Доска есть, грифели есть, азбуки заказаны, придут к концу недели, а покуда буду по своей одной показывать. Тридцать два человека записалось. Думаю, придёт двадцать пять — иные семьи передумают в последний час, побоятся, что без детских рук в хозяйстве туго. Это обыкновенно. К зиме, когда увидят, что от учения вреда нет, подтянутся и остальные.

Мне понравился этот ответ. В нём не было ни казённого оптимизма, ни жалоб; была трезвая мера человека, знающего своё дело и людей, с которыми будет иметь дело. Он не обещал тридцати двух — он называл двадцать пять и объяснял почему. Такому можно доверить школу: он не разочаруется на первой же неявке и не бросит.

— Двадцать пять — хорошо для начала, — сказал я. — Лучше двадцать пять, что доходят, чем тридцать два на бумаге. Начнём с тех, кто пришёл.

— Так и я думаю, — кивнул Лещев. — Я ведь, Павел Андреевич, в приходской школе пять лет проучил и в частной гимназии два, разный народ видел. И вот что скажу: с этими, фабричными, будет и легче, и труднее, чем с гимназистами. Труднее — потому что приходят усталые, недокормленные, иные после работы, грамоте дома никто не поможет, книги дома нет.

Он помолчал, поправил стопку грифелей на столе и продолжил:

— А легче — потому что эти учиться хотят. Гимназиста силком за уши тянут, ему учение в тягость. А этот сам пришёл, своей охотой или отцовской, и ловит каждое слово. Голодный до учения ученик стоит десяти сытых. С ними только не сорвись на спешку — они медленно идут, зато прочно. Гимназист быстро схватит и быстро забудет, а этот месяц будет одну азбуку мусолить, да зато на всю жизнь.

— Вот и не торопите, — сказал я. — У нас не экзамен, у нас жизнь. Пусть мусолят азбуку хоть до Рождества, лишь бы насовсем.

— Так и поведу, — сказал Лещев. — Медленно и насовсем.

И в этом «медленно и насовсем» я узнал свою собственную веру, только высказанную о другом деле. Я ведь и город строил медленно и насовсем — не на показ, не к сроку, не к приезду начальства, а так, чтобы стояло и через сто лет. Лещев пришёл к тому же правилу своей дорогой, учительской, и это совпадение обрадовало меня: значит, человек подобран верно, значит, мы с ним об одном.

* * *

Варвара была уже там — распоряжалась, как умела распоряжаться только она: негромко, точно, без лишнего слова, и оттого всё делалось само собой, без суеты.

Она стояла у входа, в простом тёмном платье, без всякой праздничности, и встречала детей и родителей — не как благодетельница, свысока, а как хозяйка, принимающая по делу. Прасковья Игнатьевна, её няня и компаньонка, держалась поодаль. Увидев меня, Варвара кивнула — ровно, по-деловому, как кивают соучредителю, пришедшему на открытие общего предприятия.