Утро было ясное, по-сентябрьски свежее, с той первой прохладой, в которой уже слышна осень, но ещё не зябко. По Торговой шли принаряженные — насколько может принарядиться рабочий люд — отцы и матери с детьми. Дети были умыты, причёсаны, в чистых рубахах, и оттого имели вид непривычно торжественный и оттого же стеснялись. Их вели в школу — впервые в роду, должно быть, в большинстве этих семей; деды и прадеды этих детей грамоты не знали, отцы по большей части тоже, а вот дети пойдут учиться, и это было событие не для одного дня, а для целого рода, хоть сами они того ещё не понимали.

У ворот фабрики я приметил знакомое лицо — рабочего с кирпичного завода, кажется, из бригады Тихонова, — он привёл мальчишку лет восьми, держал его за руку крепко, как держат, чтоб не сбежал, и переминался с ноги на ногу с тем растерянным видом, какой бывает у простого человека в непривычном месте.

— Здравствуй, — сказал я ему. — Сына привёл?

Он стащил картуз, поклонился торопливо.

— Привёл, Павел Андреевич. Вот, Сёмку. Жена-то сомневалась — на что, говорит, мужику грамота, в обжигальщики и без грамоты берут. А я подумал: пущай. Хуже не будет. Может, в приказчики выйдет, не в обжигальщики, как я. — Он помолчал и прибавил, понизив голос, словно признаваясь в чём стыдном: — Я ведь сам-то не умею. Ни читать, ни писать. Всю жизнь крестик ставлю, где люди подпись. Стыдно перед сыном-то будет, как он выучится, а я нет. Ну да ничего. Пущай хоть он.

И в этих простых словах — «стыдно перед сыном будет» — было для меня больше, чем во всех речах о пользе просвещения, какие я слышал и читал. Человек отдавал сына в школу, наперёд готовый стыдиться перед ним собственной темноты, — и шёл на этот стыд сознательно, ради того, чтобы сын вышел из той тьмы, в которой сам он остался навек. Это и был тот разрыв круга, о котором потом, в школе, скажет мне Краснов, — но рабочий у ворот сделал его не словами, а делом: привёл Сёмку и снял картуз, и это стоило всех слов.

— Не стыдись, — сказал я ему. — Ты больше сделал, чем те, кто грамотен с пелёнок. Они получили даром, а ты сыну добываешь. Это дороже. Веди Сёмку, не сомневайся. И жене скажи: голова, мол, велел не сомневаться.

Он закивал, заулыбался, повёл Сёмку в школу, оглядываясь, и я подумал, что ради одного этого разговора стоило затевать всю школу, даже если бы пришёл один Сёмка.

* * *

У школы меня встретил Лещев — новый учитель, Симон Афанасьевич, выписанный через казанский канал Варвары.

Я видел его до того лишь однажды, при найме, и теперь приглядывался заново. Человек лет тридцати с небольшим, из духовного звания — кончил Казанскую семинарию, потом учительствовал при приходе и в частной гимназии, — он имел ту особенную складку, какая бывает у небогатых, серьёзных, рано повзрослевших людей, привыкших жить трудом и ответственностью. Не заискивал, не суетился. Поклонился сдержанно, поздоровался ровно, и в этой ровности я прочёл человека, который пришёл работать, а не угождать.