— Это потому, батюшка, — сказал я, — что доброе дело живучее худого умысла. Умысел разовый: сделал и сдулся. А дело растёт. Школу можно оболгать в одной анонимке, а закрыть её уже нельзя, если она работает и нужна. Работающее само себя защищает — вернее всякого адвоката.

Я расспросил его про казанские виды — что там за интерес к нашей школе, надолго ли, не заглохнет ли, как глохнет в России девять начинаний из десяти. Серафим отвечал осторожно, по-стариковски не загадывая. В Епархиальном совете, говорил он, сидят люди разные: одни и вправду горят просвещением, другие — лишь бы отчитаться наверх, что заботятся. Но и тем и другим бережанский опыт удобен: он есть, он работает, его можно показать. Краснов составил по нашей школе ясную записку — чему учат, по каким часам, сколько учеников, во что обходится, — и записка эта, сухая и точная, стоила, по словам Серафима, десяти проповедей о пользе грамоты, потому что в ней не призывали, а показывали сделанное.

— Вот что я понял на старости, Павел Андреевич, — сказал Серафим, поднимаясь и опираясь на посох. — Призыв пролетает мимо ушей, а пример прилипает. Я сорок шесть лет с амвона призываю — и знаю цену призыву. А вы за полтора года показали — и за вами уже тянутся, без всякого амвона. Дело учит лучше слова. Может, оттого Господь и судил, чтобы я свой век доживал при городе, где наконец стали не призывать, а делать. Поучительно мне это, под старость.

Он сказал это просто, без обиды на собственные сорок шесть лет призывов, и в этой простоте была та высокая трезвость, до которой дослуживаются немногие священники: понимать цену и слову своему, и делу чужому, и не путать одно с другим.

Серафим подумал над этим, кивнул.

— Верно. Дело — оно как дерево: пока живо, его рубить жалко даже тем, кто сажать не помогал. — Он поднялся. — Ну, поеду. Помолюсь там за наше с вами дерево.

Он уехал в Казань ранним пароходом, увозя бумагу, в которой был записан опыт нашего маленького города, — чтобы этот опыт пошёл дальше, в другие уезды, к другим рабочим, которых я никогда не увижу и которые никогда не узнают, что грамоте их выучили по бережанскому образцу. И, провожая его, я думал о том, что вот это и есть настоящая моя победа в деле Раздольского — не отзыв бумаги, не посрамление Глебова, а то, что школа, которую хотели прикрыть, теперь растёт и множится за пределами Бережанска. Гордеев бил по школе, чтобы её не стало. А школы стало больше. Так оборачивается всякий удар по живому делу, если дело и вправду живое: бьющий думает, что рубит, а на деле прививает — и от удара дерево даёт новые побеги.