— Спел, — сказал Куликов и протянул половинку Хомутову.

Хомутов взял, оглядел, обстукал, хмыкнул.

— Спел, — подтвердил он. И, повернувшись ко мне, прибавил, что было у него высшей мерой похвалы: — Не хуже первой печи, Павел Андреевич. А пойдёт втрое больше. Двенадцать камер против шести.

Я подержал в руках тёплую ещё половинку кирпича. Обыкновенный кирпич, каких на свете миллионы; но этот был наш, бережанский, второй печи, и в нём, в его ровном цвете на изломе, было больше для меня, чем в иной грамоте. Из таких кирпичей мостили мы городские тротуары, чтобы люди не тонули осенью в грязи; из таких клали школу, больничный флигель, дамбу. Кирпич был не товар. Кирпич был город — будущий, каменный, сухой, тёплый город, который я складывал из этих звонких половинок по штуке, по сотне, по тысяче.

Рабочие стояли вокруг — бригада Куликова, человек двадцать, прокопчённые, усталые после трёх суток у огня, но довольные той тихой рабочей гордостью, какая бывает у людей, сделавших трудное дело хорошо. Я не стал говорить речей — речей на заводе не любят, да и не место. Я только велел Куликову выдать бригаде по случаю первого обжига второй печи приварок и отдых, а старшим — особо, и это было понято и принято лучше всякой речи, потому что рабочий человек цену слову знает невысокую, а цену делу — точную.

Подошёл Тихонов — Степан, что вёл первую печь, старый уже, обстоятельный, прокопчённый до того, что копоть, кажется, въелась под кожу навек. Он постоял, поглядел на новую печь, на дым из её трубы, покачал головой.

— Большая, — сказал он уважительно. — Моя-то против неё — игрушка. — И, помолчав, прибавил без зависти, а с той спокойной мужицкой мудростью, что приходит к старости: — А пускай. Город растёт, кирпича надо много. Моя своё отслужит, на ей и дальше будем мелочь жечь, а большие заказы — на эту. Двум печам на одном заводе тесно не бывает, было б чего обжигать.

— Будет чего, Степан, — сказал я. — Город большой задумали. На обе печи хватит, да ещё и третью когда-нибудь поставим.

Тихонов глянул на меня — не поверил, должно быть, про третью, принял за хозяйскую похвальбу, но спорить не стал, кивнул и отошёл. А я подумал, что и вправду поставим — не я, так Николай, не Николай, так кто-нибудь после; город, раз тронувшись в рост, уже не остановится, ему всё будет мало и кирпича, и школ, и дорог, и это хорошо, это и есть жизнь — ненасытность растущего на материал для роста.

Бригада меж тем устраивалась на отдых тут же, у печей: расселись, развязали узелки с хлебом, кто-то достал тёплый ещё, на печном жару разогретый чайник. Слышался ровный усталый говор людей, сделавших дело. Кирпич остывал в открытой камере, чуть потрескивая. Из трубы тянулся дым — ровно, без рывков, как тянется дым над всяким налаженным огнём. Это была картина мира и труда, и я постоял, глядя на неё, с тем тихим удовлетворением, какое не выскажешь словами и какое дороже всякого торжества.