Это был, может быть, главный мой урок второго года: научиться отходить. Год первый я всё начинал — а начинать надо самому, тут не отойдёшь. А год второй я учился передавать начатое и отходить, и это оказалось труднее, чем начинать, потому что отойти от своего дела — всё равно что отпустить руку ребёнка, который учится ходить: и страшно, и надо, и без этого он не пойдёт.

* * *

Хомутов встретил меня у новой печи — большой, двенадцатикамерной, вдвое больше первой, кольцом охватившей утрамбованную площадку, с высокой трубой посередине, из которой уже тянулся первый дым.

— Ну, Александр Васильевич? — спросил я.

— Идёт, — сказал Хомутов и хмыкнул — тем своим коротким хмыканьем, которое у него значило сдержанное удовольствие. — Третьи сутки греем камеры по очереди, выводим на жар постепенно, чтоб не повело кладку. Сегодня первая камера на полном огне. Куликов вон не отходит.

Куликов, Самсон Иваныч, бывший однокурсник Хомутова, прораб с какого-то закрытого казанского завода, которого мы переманили в начале лета, и вправду не отходил от печи — кряжистый, обстоятельный, с прокопчённым лицом, он то и дело заглядывал в гляделки камер, переговаривался с рабочими, поправлял заслонки. Дело он знал, это видно было по тому, как его слушались, — не из страха, а из доверия к человеку, который сам умеет всё, что велит.

Я подошёл, заглянул в гляделку первой камеры — и отшатнулся: оттуда дохнуло таким жаром, что обожгло бровь. Внутри, в ровном гудящем пламени, стоял оранжево-белый свет, и в этом свете смутно угадывались ряды кирпича-сырца.

— По цвету ведём, — сказал Куликов, заметив, что я смотрю. — Термометр такому жару не указчик, да и где его взять на такой жар. Тут глаз нужен. Покуда камера красная — рано. Как пойдёт в оранжевый, а потом в белый с соломенным отливом — вот тогда спел кирпич. Перетомишь — оплавится, спечётся в камень, недотомишь — рыхлый выйдет, размокнет. Всё на глаз.

Я слушал и думал о том, что вот эта печь, гофмановская, кольцевая, которую я полтора года назад нарисовал по памяти на листе, вспоминая давние картинки и описания, — она ведь работала теперь не моим знанием, а вот этим: глазом Куликова, который по цвету пламени отличает спелый кирпич от перетомлённого. Я дал идею — устройство, чертёж, принцип непрерывного обжига, когда огонь идёт по кругу от камеры к камере и тепло не пропадает. А наполнили идею живым умением другие — Хомутов, доведший мой грубый чертёж до рабочего вида, Куликов, ведущий обжиг по цвету. Без моей идеи не было бы печи. Но без их умения идея так и осталась бы картинкой на листе. Так оно всегда и бывает с тем, что приносишь из головы: голова даёт замысел, а руки — жизнь, и замысел без рук мёртв, как рисунок печи без огня.