* * *

Я остался на заводе на эти сутки — не потому, что был нужен, а потому, что хотел видеть, как огонь тронется по кругу. Это было то редкое зрелище, ради которого стоит и переночевать в конторке на жёстком диване: рождение работающей машины.

Принцип кольцевой печи прост на словах и хитёр на деле. Камеры стоят кольцом, и огонь не гасят между обжигами, как в старой печи, где после каждой загрузки печь остужают, выгребают, кладут заново и снова растапливают, теряя на этом и время, и уголь, и тепло. Здесь огонь живёт постоянно и кочует из камеры в камеру по кругу: пока в одной камере полный жар и кирпич зреет, в следующей за ней он только разгорается, в третьей идёт сушка, а в той, что огонь уже покинул и которая остыла, рабочие выгружают готовый кирпич и закладывают новый сырец. И горячий воздух из остывающих камер не пропадает в трубу, а гонится тягой вперёд, греть те, где обжиг ещё впереди. Тепло работает дважды, трижды, не выбрасывается зря. Оттого и угля вдвое меньше, и кирпича втрое больше, и идёт оно непрерывно, без остановок на растопку.

Всё это я когда-то вычитал и запомнил — там, в той жизни, где такие печи были давней стариной, музейной редкостью, на которую возят школьников. А здесь, в восемьдесят втором году, это было новейшее слово, передовое устройство, каких на всю губернию, может, три-четыре. Я ловил себя на странном чувстве: я строил здесь как новинку то, что для меня было древностью, и оттого всё время боялся проговориться — сказать «это давно известно», когда для всех вокруг оно было откровением. Приходилось придерживать язык, изображать, будто и сам не вполне уверен, выйдет ли, — хотя я-то знал, что выйдет, потому что эти печи работали по всему свету уже не первое десятилетие. Но знать этого мне было неоткуда, и я молчал, и пусть Хомутов с Куликовым думают, что мы вместе нащупываем новое. В каком-то смысле так оно и было: они нащупывали по-настоящему, я — притворяясь, что нащупываю, и моё притворство было, пожалуй, единственной нечистой нотой во всём этом чистом деле.

К полудню огонь перешёл во вторую камеру, потом, к вечеру следующего дня, в третью — кольцо тронулось, обжиг пошёл по кругу, как ему и положено, и Хомутов с Куликовым понемногу успокоились: машина заработала.

А на третий день вынули первый кирпич.

Это была минута, ради которой стоило приехать. Открыли первую, уже остывшую камеру, и Куликов сам, рукавицей, достал верхний кирпич, обстукал его молоточком — тем самым приёмом, которому выучился, верно, ещё в Казани: звонкий звук — годный, глухой — брак. Кирпич отозвался звонко, чисто, как отзывается хорошо пропечённый. Куликов оглядел его на свет, поскрёб ногтем, переломил пополам пробный — на изломе кирпич был ровного цвета, без сырой сердцевины, плотный.