— Все пять, — сказал он. — Проверь, если хочешь. Две я решил той длинной дорогой, а три уже короче — я понял, в чём приём, и дальше пошло.

Я проверил. Все пять сходились. И видно было по записи, как он шёл: первые две — наугад, в обход, спотыкаясь, а к третьей нащупал тот общий ход, который превращает пять разных задач в пять видов одной, и три последние решил уже не как загадки, а как знакомую работу. Это и был тот перелом, ради которого я давал ему длинную дорогу: не выучить приём с чужих слов, а дойти до него ногами и тогда уже взять навсегда.

— Сошлось. — Я закрыл тетрадь. — И главное — ты сам увидел, где они все одно и то же. Этому не научишь. Это либо приходит, либо нет. У тебя пришло.

Он сел напротив, и мы помолчали. За окном смеркалось тем долгим июльским смерканием, которое тянется и тянется, не решаясь стать ночью, и в этом неторопливом свете я смотрел на своего сына — не родного по крови, доставшегося мне вместе с чужим телом и чужой судьбой, а ставшего за полтора года таким своим, что о крови я и не вспоминал, — смотрел и думал, что вот он сейчас на той самой яблоневой черте, что и Анна, только на своей: ещё в доме, ещё за этим столом, а уже одной ногой там, в Петербурге, в институте, в той взрослой жизни, куда я его и толкаю, и куда мне же его и больно отпускать.

— Папа, — сказал он наконец, глядя не на меня, а в окно, на меркнущий сад. — А ведь это значит, что в институт можно. Раз дифуры пошли.

— Можно, — сказал я. — Можно, Коля.

— Страшновато, — признался он, и это «страшновато» он сказал так просто и так по-взрослому, без рисовки, что у меня что-то повернулось в груди. — Петербург. Один. Анна-то там не пропала. Но Анна — она другая.

— Все так едут, — сказал я. — И все боятся, кто поумнее. Дурак не боится, ему и в институте делать нечего. А ты поезжай и бойся на здоровье — это не мешает, это даже помогает, если знать меру. И помни: дом тут. Дом никуда не денется. Будешь приезжать на лето и на Рождество, как Анна. Уехать в институт — это не уйти из дома. Это вырасти из него настолько, чтобы было куда возвращаться.

— А кем я оттуда выйду? — спросил он вдруг. — Инженером путей. Это что — мосты строить? Дороги?

— И мосты, и дороги, и станции, и всё, что по этой части, — ответил я. — Это, Коля, дело будущего. Через двадцать лет вся Россия будет в рельсах, как сейчас в просёлках, и людей, которые умеют их класть и считать, будет нехватка. Ты выйдешь человеком нужным — не прислужником при чужом деле, а тем, без кого дело не делается. Это разное. Большинство всю жизнь служат при чужом. А есть ремёсла, без которых не обойтись, и кто им выучился, тот сам себе хозяин, куда бы его ни занесло.